15 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День накануне (3)

Стоя в освещенной голубоватым светом крипте перед большой мозаичной иконой Богородицы «Живоносный Источник», Благодарья смотрела на золотых рыбок, медленно плавающих по мраморному бассейну, и размышляла. Со дня прилета в Константинополь она вообще только и делала, что удивлялась и размышляла, размышляла и удивлялась. Здесь все настолько отличалось от той жизни, к которой она привыкла на родине, что если б ей до приезда сюда кто-нибудь рассказал о подобном, она бы приняла это за чистую фантастику.

Чудеса начались уже в аэропорту, где ее встретила улыбчивая рыжеволосая девушка, одетая по-светски, хоть и в длинной юбке, к тому же без платка на голове и коротко подстриженная. Благодарья оторопела, когда она представилась послушницей Иларией, «а лучше просто Лари». За рулем автомобиля, куда погрузили саму гостью и ее нехитрый багаж, сидела сероглазая худенькая монашка, которая тоже радостно заулыбалась ей, представилась Амфилохией, спросила, как прошел полет, удивилась:

— Какое имя у вас… интересное, — она наверняка про себя подумала: «странное». — А можно мы будем звать вас просто Дарьей? или Дари?

— Дари, Дари! — Илария захлопала в ладоши. — Этак удобней и веселей! Матушка Фило всегда хорошо имена сокращает! Ты будешь Дари, а я Лари, вот как здорово!

— А нас не перепутают? — несмело улыбнулась Благодарья, с непривычки медленно выговаривая греческие слова.

— Не-е, я же рыжая! — рассмеялась Илария. — А если и перепутают, так это еще веселее!

Вот что сразу поражало: здесь веселость совершенно не считалась чем-то греховным, неподобающим монаху — все были радостными, приветливыми, шутили, в том числе сама игуменья мать Феофано, не было ни нарочитой чопорности, ни постоянно опущенных глаз, ни постных лиц. В первые дни Благодарью даже часто спрашивали, не случилось ли у нее чего-нибудь, а когда она отвечала «нет», весело удивлялись: «Прости, Дари, просто я смотрю — ты такая унылая стоишь!» Они называли это унынием, а в той обители под Хабаровском, где она подвизалась, такой настрой считался «спасительной печалью по Боге»… Когда она рассказала об этом Иларии, которая с первого дня стала ее гидом — показывала все в монастыре, рассказывала об их жизни, отвечала на вопросы, — та страшно удивилась:

— Чего ж тут спасительного — ходить дуться на всех и все?! На унылого поглядишь — и самому грустно станет, а с радостным поговоришь и сам духом воспрянешь! Нас матушка учит, что перед Богом надо наедине плакать и печалиться, для того и келейная молитва, а на людях нельзя быть мрачным! А отец Никодим всегда говорит: «Мы такому великому Царю служим, как же нам грустить? Надо радоваться, что Он сподобил нас служить Ему!» У нас мрачных даже и не приняли бы вовсе в монастырь! К нам ведь сюда всякие люди ходят, паломники, интересующиеся монашеством… Если мы все будем угрюмые ходить, так они посмотрят и подумают: ну, монашество это что-то вроде тюрьмы, — да и не придут сюда больше. Это же был бы грех — людей от обители отпугивать!

— Не знаю! — вздохнула Благодарья. — Я тебя слушаю, Лари, и вроде ты права… Но у нас там совсем все не так… Я вот тут у вас живу, и мне так легко, так радостно… А у нас так не принято! Если бы ты… или вообще любая ваша сестра к нам приехала, вам бы наверняка у нас тяжело показалось. Ты вот все время смеешься, и другие сестры часто, и мать игуменья, а наши бы смутились: как это монахини такие веселые?

— Почему?!

— Ну, путают у нас угрюмость с благочестием… Им кажется, радоваться — это несерьезно, недуховно… А уж смеяться — вообще чуть ли не нарушение обетов!

Лари весело засмеялась, а потом вдруг посерьезнела и спросила:

— Но как это так можно жить без радости?

«А вот так, — думала Благодарья. — Живут и даже не помышляют, что можно жить иначе и спасаться!..»

До приезда в Империю она не могла себе и вообразить, что монастырь может быть таким… демократичным. Послушницы тут ходили в мирской одежде, без головных уборов, только в храме стояли в платках, посильно участвовали в богослужении и в работах, но могли при желании отлучаться домой к родным, а некоторые продолжали учиться в институтах или писать диссертации. По словам Иларии, никто здесь не торопил с постригом и он не являлся наградой за «выслугу лет»: в обители можно было жить сколь угодно долго, пока окончательно не определишься внутренне, хочешь ли посвятить себя монашеству; если же послушница понимала, что у нее нет твердого настроя на эту жизнь, и уходила, никто не смотрел косо и не осуждал за греховность и недуховность.

— Я вот тут два года уже, — сказала Лари, — но пока не знаю, останусь ли… Я послушания-то всякие люблю и службы тоже очень, а вот молиться по ночам… духу не хватает!

Еженощная келейная молитва, предстояние Богу один на один, была обязанностью каждой постриженной сестры — это был главный стержень всей жизни, именно это было пробой духовного настроя, а не бесконечные послушания, работа, поклоны и внешнее смиренничанье. Здесь никого не ставили на какое-либо послушание «в наказание», ни для кого не было особых привилегий — в трапезной, например, все ели одно и то же, хоть игуменья, хоть служащие иеромонахи, хоть епископы: приехавший на Преображение в обитель Никейский владыка ел те же самые рис, овощи и рыбу, что и прочие сестры, а огромный пирог с вишней, принесенный кем-то из паломников, разделили поровну на всех, не исключая самых молодых послушниц. Еду накладывали себе сами, кому сколько нужно. В качестве питья на трапезе обычно были чай, соки или компот, а в пост подавалась только вода; в дни ослабления поста ее разбавляли хорошим вином, но на послушаниях сестры всегда могли сварить себе кофе. Матушки, занимавшиеся переводами, например, пили кофе со сладостями в течение всего рабочего дня, но были и такие, кто ничего не вкушал помимо трапезы — однако при этом никто ни за кем не следил и никто ничему не удивлялся.

Занятия монахинь еще больше поразили Дари — через неделю пребывания в монастыре Живоносного Источника она уже так привыкла к новому варианту имени, что и сама мысленно стала называть себя так. Большинство сестер имели высшее образование, многие знали по несколько языков; Лари сказала, что в обители, по установившемуся обычаю, до окончания института никого не постригают. У монастыря было свое небольшое издательство, несколько сестер занимались переводами святых отцов с древнегреческого на новогреческий и даже на европейские языки. Конечно, при монастыре были и сад, и огород, и небольшая оливковая роща, и овцы с курами — земельный участок, начинавшийся сразу за городской стеной, позволял держать хозяйство, — но на этих послушаниях работали те, кому они нравились, а для тяжелых трудов в обитель приглашали наемных рабочих. Общим правилом было: каждый должен делать ту работу, к какой больше способен, которая ему по душе и где он может действительно быть полезен. Когда же наставала необходимость общих и срочных работ — например, по сбору оливок, — на них шли все сестры без исключения: и игуменья, и ее келейница, и ученые монахини, и иконописицы, и юные послушницы, — все работали весело и дружно, а после возвращались на свои обычные послушания.

«Почему у нас все не так?! — думала Дари. — И почему здесь при всем этом… либеральничанье, как сказали бы наши, ощущается истинная монашеская жизнь, дух радости о Христе, а у нас — какая-то мрачность, натужное благочестие, все эти поклоны, перебирание четок напоказ, “простите-благословите”, выслуживание перед игуменьей и старшими матушками… и при этом так редко ощущается, что действительно служишь Богу?! Скорее, выходит, не Богу, а Великому Завхозу — так набегаешься за день, что уже не до службы — скорей бы отстоять-отчитать — и тем более не до книг, а только бы до подушки добраться!..»

С каждым новым днем жизни в Константинополе ей становилось все обидней за свое отечество — и в то же время все меньше хотелось туда возвращаться…

— Да-ари! Ты здесь? — зазвенел сверху голос Иларии, раздались легкие быстрые шаги по лестнице, и рыжая девушка с улыбкой спустилась в крипту. — А, на рыбок смотришь? Я тоже ужасно люблю на них смотреть, в первый месяц, как сюда поступила, часто тут торчала, — она засмеялась. — Смотри, смотри, видишь, вон плывет такая золотистая, светлая, в белую полоску? Вон теперь какая здоровая выросла, а я ее помню еще ма-ахонькой!.. Слушай, у меня сногсшибательная новость! Идем наверх, скоро уже вечерня, посидим на скамеечке, я расскажу, что мать Евстолия мне сказала!

Они поднялись из прохладного подземелья на разогретый солнцем двор и сели на скамью в тени развесистого гранатового дерева.

— Ну вот, — с сияющим видом затараторила Лари, — у матушки Евстолии брат есть, Василий, он такой, знаешь, классный! Он тут бывает у нас на службах, может, даже завтра придет… Ну вот, он лошадьми увлекается с детства, и весь этот год тренировался, чтобы в нынешнем Золотом Ипподроме участвовать…

— Золотом Ипподроме?

— Да, это самые большие тут бега, бывают трижды в год, император устраивает, зимой, весной и вот сейчас после Успения сразу. «Золотой» — это старинное название, еще в средние века было, только в те времена так назывались бега после Пасхи, они один день длились, а теперь три раза в год по целой неделе, о, такая программа всегда, по телевизору показывают, бега каждый день с утра, а потом во Дворце приемы всякие, балы… Приезжают гости со всего мира! Я еще когда в школе училась, бывала с родителями на этих бегах, ужас, как там все интересно! Мы тогда даже денег выигрывали! Ну вот, в общем, Василь на этом Ипподроме тоже выступает, и ему билетов выдали бесплатно, чтобы знакомым раздать, а он в обитель два передал, и мать Феофано решила, что раз ты у нас в гостях, то тебя и надо туда сводить, а сопровождать тебя буду я! Представь, как классно! — Лари захлопала в ладоши. — Вот повезло тебе! Да и мне тоже!

Ошеломленная Дари сначала даже не могла ничего произнести. Она уже успела привыкнуть к либеральным порядкам обители Источника, к послушницам в мирской одежде и без платков — и для нее тоже нашли обычное цветное платье, а подрясник с апостольником, в которых она приехала, были убраны в шкафчик в ее келье, — но чтобы сестрам позволяли ходить на такие развлечения как лошадиные бега?!..

— А разве, — наконец, выговорила она, — разве это… можно? Ипподром ведь это… ну, такое… не для монахов совсем…

— Ты что, думаешь, это грех будет? — Лари рассмеялась. — Какие у вас там в России странные понятия о благочестии! Я вот слушаю твои рассказы про вашу жизнь и все только удивляюсь! Ну, что такого, если мы на бега посмотрим? На деньги мы играть не будем, ты просто поглядишь на здешнюю публику, это, знаешь, интересно для тебя и полезно — там ведь не только все высшие круги Империи будут, но и иностранцы всякие, и куча гостей разных, не только богатые… Церемонии там, песнопения по древней Книге церемоний двора, это же классно, это история живая! И еще представления всякие между забегами, как и раньше было… Мы же с тобой еще не монахини, это монахини туда уже не ходят, они от мира совсем отреклись, так им действительно что там делать, а нам еще можно, и это тебе не греховные развлеченья, а познание жизни и истории отчасти!.. И потом, у нас государя как величают? Благоверным и православным! А он там всегда, сам открывает бега, победителей награждает и все такое, где ж тут грех? Вот и нет никакого греха! И нечего смущаться! Лучше скажи спасибо Василю, что он нам такую возможность подарил!


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия