20 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День пятый (3)


«Арго» плавно, никуда не спеша, скользил по проливу в сторону Эвксинского Понта. Он мог бы достичь его за час с небольшим, но первая половина прогулки должна была быть гораздо продолжительнее, чтобы гости могли вдоволь налюбоваться окружающими видами. На босфорских берегах в самом деле было много интересного и красивого. Лесистые склоны сменялись каменными обрывами, бетонные набережные порой отступали вглубь материка, допуская к воде вереницы аккуратных — и не очень — домиков, часто с маленькими палисадниками, открытыми террасами, пристанями и суденышками, привязанными прямо у порогов.
На холмах высились храмы и монастыри. Впрочем, последние здесь уже были редкостью — близость столицы и бедность вынуждали монахов покидать эти места и искать уединения где-нибудь в центральной Анатолии или в предгорьях Тавра. Остались только самые знаменитые, вроде обители Трехсот Жен, основанной на азиатском берегу султаном Мехметом. Поговаривали, правда, что после удаления гарема Мехмет-Михаил вовсе не превратился в аскета, да и походная жизнь этому не особо способствовала, но достоверно было известно только то, что обитель быстро составила конкуренцию самым знаменитым столичным монастырям и овдовевшие аристократки весьма обогатили ее своими вкладами.

Слева, на европейском берегу, громоздились зубчатые утесы мехметовой крепости, Румели-Хисар, давно переименованной греками в Серый Ключ. Она походила на каменный капкан, раскрытый на крутом каменном холме. Артиллерийские бастионы более поздних времен, в свою очередь, напоминали осторожные следы огромного зверя. Это был действительно ключ, точнее не скажешь! Сначала Завоеватель попытался отомкнуть этим ключом ворота царствующего Города — заперев Босфор и перехватывая все корабли, идущие из Понта, — а вскоре после поражения турок византийцы быстро захватили крепость и с помощью ее дальнобойных пушек установили свой контроль над судоходством. Впервые за долгие века! В 1476 году, когда был окончательно освобожден Пелопоннес, армия Петра Стратигопулоса сосредоточилась в этих местах. Опираясь на Румели Хисар, она форсировала Босфор и ворвалась в Азию. На противоположном берегу греки захватили тогда крепость-спутник, Анадолу-Хисар, благоразумно покинутую гарнизоном. Позже она получили имя Арет, по соседней речушке, а сейчас там размещался Морской музей.

На холме над Серым Ключом высился барочный храм великомученика Феодора Стратилата — в день его памяти греки вернулись на восточный берег. Корабли проплывали здесь под великолепным мостом Ясона, соединившим два континента. Считалась, что здесь, в самом узком месте пролива, некогда сходились и расходились живые скалы, Симплегады…

Но, независимо от того, были ли они когда-то живыми или нет, зритель невольно проникался уважением к огромному рукаву, что вел от Пропонтиды к Эвксинскому Понту. Его бирюзовые воды быстро несли белесых медуз и пучки водорослей. А когда солнце скрывалось за облачком, пейзаж становился мрачноватым, несмотря на игру красок и смелость архитектурных форм. Поневоле думалось о первых мореплавателях, которые не побоялись пройти на своих суденышках сквозь эти безлюдные теснины… Но солнце обычно скрывалось ненадолго, и местность становилась веселее, обретала перспективу. Далекие холмы возникали из голубой дымки — на них громоздились особняки, ажурные башни, рощи антенн, кресты, купола и минареты. Каждый кусочек земли был освоен давно и обустроен с комфортом.

По пути «Арго» несколько раз приставал к берегу возле императорских дворцов или культурных центров. Здесь сходили любители современных ритмов, экзотической кухни или сугубо интеллектуального досуга. Лайнер должен был собрать всех на обратном пути. Но до возвращения было еще далеко. Большой привал устраивался в Йоросе — старинной крепости, запиравшей когда-то Босфор со стороны Эвксинского Понта. Отсюда море было прекрасно видно — темно-синее, таинственное, но давно уже не враждебное. Если раньше за его туманами впечатлительные поэты угадывали холодное дыхание страны Гипербореев, то сейчас всем было известно, что на той стороне — цветущее турецкое побережье, благоухающий Крым, бескрайние поля золотой пшеницы. В устье Босфора даже все форты были давно разобраны или превращены в музеи: ни Турция, ни советская Россия, как бы ни хотели, не могли претендовать на господство над проливом, а Грузию византийская помощь в грузоперевозках и вовсе делала надежной союзницей.

Император с государственными мужами из разных держав проводил время на верхней палубе, тогда как августа веселилась на носу лайнера в компании своих поклонников. На императрице было шелковое платье цвета морской волны, с неглубоким декольте, замысловатыми сборками и расклешенной юбкой длиной до колен, лаковые туфли в тон, из украшений — только серьги с бирюзой и тонкий браслет на запястье; прическа создавала впечатление живописной небрежности, хотя знатоки понимали, что на нее ушло не меньше времени, чем на иные помпезные бальные варианты. Евдокия выглядела чуть более оживленной и, пожалуй, даже более красивой, чем обычно — если только ее красота вообще могла превзойти саму себя. Она стремилась спрятать от других смутную тревогу, возникшую у нее накануне вечером и усилившуюся этим утром, — и в то же время спрятаться самой от этого беспокойства, забывшись в развлечениях: ей не хотелось портить себе Ипподром, а если она начнет размышлять о неприятном, то уже не сможет всей душой отдаться веселью…

После вчерашнего представления они с Киннамом пошли вслед за гладиаторами в ресторан, где августа не преминула отчитать «хулигана». Тот, однако, не особенно смутился и тут же стал весело рекомендовать императрице «лучшее средство от стресса» — миндальную граппу. Разумеется, они с Феодором тут же попробовали ее, а потом заказали великолепный «римский ужин» — Бог знает, насколько аутентичный, но поданный и сервированный в самом что ни на есть «антично-имперском» стиле: в «Спафарии» это умели делать мастерски, иногда было даже трудно с первого раза узнать вроде бы давно знакомые блюда. Евдокия расспрашивала Феодора о его службе в армии, и он рассказал несколько забавных, а порой даже драматических историй — к счастью, с хорошим концом. Августа, в свою очередь, вспомнила кое-какие байки, которые ей когда-то рассказывал отец — Александр Вангелис в молодости несколько лет прослужил в армейском спецназе. Они просидели в ресторане допоздна, болтая и смеясь под негромкие «древнеримские» мелодии. Когда Евдокия вернулась домой, был уже почти час ночи, однако выяснилось, что Константин не у себя — как сообщил препозит, августейший позвонил и сказал, что будет поздно, поскольку на ночь осталось много дел. Тут императрице впервые подумалось, что муж в последние дни как будто бы избегает общаться с ней. Но мысль показалась ей такой странной — с чего бы, в самом деле, это могло быть? — что Евдокия тут же отбросила ее и постаралась унять стукнувшую в сердце тревогу. Скорее всего, перепад настроения у Консты связан с политическими делами, а в этом случае, как Евдокия знала по опыту, его лучше не тревожить расспросами — расскажет сам, если сочтет нужным. Испуг, пережитый ею во время выступления гладиаторов, давно испарился благодаря прекрасно проведенному вечеру, и августа, прочтя обычные молитвы, сладко уснула, едва коснувшись головой подушки.

Однако нынешним утром она снова ощутила беспокойство — это случилось за завтраком.

— Эти твои гладиаторы просто безобразники! — сказала Евдокия мужу. — Ну, что они опять вчера устроили с этой отрубленной головой? Я так испугалась!

— Я заметил, — отозвался Константин, намазывая на хлебец сливочное масло, и бросил на жену строгий взгляд.

«Ему, наверное, не понравилось, как я схватила Киннама за руку, — сообразила августа. — Но ведь это был всего лишь рефлекс, от испуга!»

Однако тут она все же немного смутилась. Ведь Конста в таком случае должен был видеть и то, как великий ритор накрыл ее руку сверху ладонью и успокоительно сжал, тихо проговорив: «Не пугайтесь, ваше величество, посмотрите, это был всего лишь трюк!» А она оставила на несколько мгновений свою руку в его, когда подняла голову и взглянула на арену, где «обезглавленный» весело улыбался и раскланивался перед ошеломленной публикой… Да, все-таки она допустила вольность, надо это признать. Но не говорить же об этом с Констой теперь, при детях! Да и что в этом такого, в конце концов? Она действительно сильно испугалась!

— А по-моему, было здорово! — заявил между тем Кесарий. — Мне понравилось!

— Ну да, еще скажи, что ты нисколько не испугался! — съехидничала Катерина.

— Ну… я только на секунду зажмурился от неожиданности, — ответил принц. — Но я же не орал, как ты!

— Что ты врешь?! — возмутилась принцесса. — Вовсе я не орала! Так только, ойкнула.

Кесарий засмеялся.

— А Луиджи как отреагировал? — поинтересовался император.

— О, вот он, кажется, не испугался вовсе… Я его даже зауважала после этого, — призналась Катерина.

— А до этого не уважала, значит? — спросила августа.

— Ну, а что там особо уважать? — небрежно ответила принцесса. — Парень как парень. Не знаю, чего папа им так восхищался? По-моему, единственное, что он действительно хорошо делает, это танцует… А вообще гости, конечно, сильно напугались! Я слышала после представления: многие возмущались…

— Да и было чем! — воскликнула Евдокия. — Я нарочно пошла потом в «Спафарий» и отчитала этих хулиганов, но они совершенно не прониклись… Еще и стали советовать от стресса миндальную граппу! — она взглянула на мужа и улыбнулась. — Признайся, Конста, ты тайно поощряешь их! Если б запретил по-настоящему, они бы наверняка такого себе не позволяли!

Константин чуть приподнял бровь.

— Я им и не запрещал, ни по-настоящему, ни в шутку. Народ любит зрелища… и я уверен, что сейчас гости вспоминают вчерашнее с тайным желанием повтора, даже если вслух продолжают возмущаться, — император слегка улыбнулся и вдруг, глянув на Евдокию, спросил: — И как миндальная граппа?

— О, прекрасно! — отозвалась августа. — А потом был еще такой великолепный ужин! Ресторан хорош, что и говорить! — и, заметив, как муж испытующе смотрит на нее, прибавила: — А что?

— Да нет, ничего, — ответил Константин. — Просто я немного опасаюсь, что кое-кто из наших гостей, хотя бы Моника Враччи, могут обидеться на тебя за то, что ты совсем их забросила и общаешься со слишком узкой компанией.

— Неужели? — Евдокия немного растерялась. — Возможно, ты прав… Ну вот, сегодня у нас круиз, времени будет много, и я постараюсь исправиться! — она улыбнулась.

— Да, постарайся, пожалуйста, — сказал император, глядя на нее. — Чтобы мне не приходилось беспокоиться еще и из-за этого.

— А ты… беспокоился? — спросила августа.

— Да, беспокоился, — Константин продолжал смотреть ей в глаза. — Прежде всего за тебя.

— За меня?.. — императрица опять растерялась. — Но… Впрочем, я понимаю, о чем ты. Не беспокойся, пожалуйста, сегодня я постараюсь пообщаться со всеми, чтобы никто не чувствовал себя заброшенным! — и она весело улыбнулась.

Однако после этого разговора у нее в душе остался осадок. Неужели она, много общаясь с Феодором, вызвала прямо-таки общественное недовольство? Или главное было в другом — в том, что она вызвала недовольство у мужа?.. Но разве она действительно дала ему серьезный повод? Разве Конста может всерьез сердиться на нее из-за такой мелочи?..

Евдокии стало даже обидно. Не успеешь немного пообщаться с интересным и внутренне близким человеком, как уже все начинают подозревать невесть что!.. Но ведь Ипподром скоро кончится, и всех этих интеллектуалов вроде Лукариса она еще не раз увидит и услышит на «парнасских» встречах, а скучные великосветские сплетницы все равно не оценят ее любезности, даже если она будет болтать с ними целыми днями, и потом наверняка за что-нибудь с удовольствием осудят… А вот Киннам уедет в Афины и опять пропадет из ее поля зрения на несколько месяцев… Все-таки эти «общественные приличия» бывают временами невыносимы! В конце концов, осталось всего три дня Ипподрома, и хочется провести их весело и со вкусом, общаясь с умными людьми, а не с кем попало…

Августа понимала, что записывать госпожу Враччи, мать их возможного зятя, в число «кого попало» несколько нелогично, но ничего не могла с собой поделать: она видела, что Моника просто выскочка, ей явно не хватает такта и вкуса… Словом, было много «но», и опять в душе Евдокии поднималась досада: зачем Конста затеял эту интригу с женихом для Катерины? Неужели нельзя было подождать еще хотя бы пару лет? Рассмотреть разные варианты, посоветоваться с ней?.. Так ведь нет, он все решил сам, один… правда, с оговорками, что не собирается принуждать дочь к чему бы то ни было, а хочет только попробовать свести ее с Луиджи, но… Во всем этом было слишком много самоуверенности!.. А теперь, из-за того что госпожа Враччи и кто-то там еще недовольны, что их обошли вниманием, августе придется пожертвовать минутами, которые она могла бы с удовольствием провести в беседе с Киннамом!..

«Ладно, если вся эта затея с Луиджи и правда кончится ничем, тогда уж я выскажу Консте все, что думаю о его матримониальных затеях! — подумала Евдокия. — Сейчас еще не время… И вообще пока лучше поменьше думать о грустном!»

Но после завтрака произошел еще один неожиданный и не очень приятный разговор. Константин завел его на лестнице, когда они спускались из столовой:

— Не кажется ли тебе, что вы с Феодором успели выйти за рамки приличий? Это заметно многим, не только мне.

— Ну, послушай, это невыносимо! Зачем тебе вздумалось меня ревновать? Просто мне интересно с этим человеком, мы никогда раньше близко не общались, у нас много общих тем для разговоров… Что здесь такого? — тут императрица надула губы и виртуозно изобразила обиженную девочку.

Маленькая внутренняя лестница являла собой идеальную декорацию — казалось, Евдокия сейчас скатится вниз по перилам и убежит рыдать куда-нибудь в кусты. Однако император остался серьезен.

— Дай Бог, чтобы это было так, как ты говоришь. Или, по крайней мере, чтобы ты искренне хотела, чтобы это было так. Но, извини, не ревновать я в данном случае не могу. Это неподконтрольно. Здесь важнее интуиция, чем логика, и она не подсказывает мне ничего хорошего.

Евдокия бессильно уронила руки. Потом поднялась на пару ступенек, обняла мужа и прижалась головой к его груди.

— Не надо, слышишь? Все это глупости. Мало ли с кем я болтала и танцевала за эти двадцать лет! Неужели я теперь соберусь тебя бросить?

— О, да, ты меня не бросишь! — мрачно усмехнулся Константин, обнимая Евдокию и гладя ее по волосам. — Хотя бы потому, что я этого никогда не позволю… Ну ладно, иди одеваться, время не ждет!

Да, разговор получился досадный, несмотря на то, что случился так быстро и на ходу. А может быть, именно из-за этого. Но, с другой стороны, чего еще и ждать в эти сумасшедшие дни, когда только успевай поворачиваться, переодеваться да раздавать улыбки?..

«Нет-нет, не мог Конста говорить все это серьезно! Никаких поводов, да и не может быть никому ничего заметно. Что могли заметить? Секундный порыв? Хотя, пожалуй, надо действительно уделять больше внимания другим гостям, тут он прав», — думала императрица, пока парикмахер укладывал ее волосы.

В довершение всего ее раздосадовало сегодня и поведение дочери: вместо того, чтобы отправиться в круиз, Катерина убежала на какой-то день рожденья! Убежала… или сбежала от Луиджи? Все-таки не похоже, чтобы юный Враччи произвел на принцессу впечатление, как надеялся Константин! Да, Катерина в последние дни немало общалась с Луиджи, и молодой человек уже не выглядел таким обескураженным и смущенным, как в начале их знакомства, но… отсюда до любви может быть и очень близко, и бесконечно далеко… Все-таки в Консте иногда просыпается страшный самодур! Нет, напрасно он все это затеял! Луиджи неплох, но вряд ли можно считать его идеальной партией для дочери. Да и стоило ли так беспокоиться, что ее «уведет» какой-нибудь «смазливый возница»?..

Евдокия уже забыла, что она сама больше беспокоилась из-за увлечения дочери возницей, чем муж. И, не выдержав, она все-таки решила высказать Константину свои сомнения относительно его планов породниться с семейством Враччи. Но, к ее удивлению, император отнесся к происходящему очень легко:

— А почему ты так беспокоишься? — спросил он. — Я тебе сразу сказал, что в конечном итоге все будет решать Катерина. Если не хочет общаться с Луиджи, то мы тут ничего поделать не можем, и если захочет — тоже не сможем. В конце концов, они знакомы всего четыре дня. Еще рано о чем-то говорить.

Когда лайнер вышел из Неория, Евдокия некоторое время переходила от одной группы гостей к другой, расточая дежурные любезности и улыбки, задавая ничего не значащие вопросы и выслушивая малоинтересные ответы, но это занятие довольно быстро ей наскучило. Решив, что очередную порцию внимания она сможет распределить уже на берегу и потом, вечером, на обратном пути по Босфору, императрица с чувством выполненного долга отправилась на нос судна, и вскоре оттуда уже доносился веселый смех. Постоянное окружение августы давно ожидало ее, «точно лампада елея», как не преминул галантно выразиться Евдоким Комнин, и если бы веселье на миг материализовалось в виде огня, то лайнер бы, вероятно, стал похож на древний медный светильник вытянутой формы с пылающим фитилем на носу.

На этот раз Евдокия затеяла игру «Другой Босфор»: имена всех участников записывались на бумажки, которые свертывали и складывали в античную вазу, специально ради этой цели принесенную из салона; в другую вазу подобным же образом опускали бумажки с темами для рассказов, обязательно связанными с тем или иным местом на Босфоре; императрица по одной вынимала бумажки из обеих ваз, и тот, кому выпала очередь, должен был тут же экспромтом рассказать историю на доставшуюся ему тему. К истории предъявлялось два требования: она должна была быть не реальной, а выдуманной, но при этом иметь в качестве героев исторических лиц и быть рассказанной так, чтобы создавалась иллюзия правдоподобия. Евдокия втайне надеялась, что в этой игре особенно сумеет блеснуть Киннам, рассказав какую-нибудь красивую и веселую историю, и тогда августа будет хоть частично вознаграждена за время, проведенное в скучном любезничанье с «заброшенными» гостями.

Когда выпал жребий Феодора, ему досталась сложная тема — Таврический дворец.

«Экое мрачное место! — подумала Евдокия. — Про него, пожалуй, веселой истории не дождешься…»

Дворец, чьи развалины были хорошо видны на левом берегу пролива, был построен в начале XVI столетия в связи с Крымской войной: оттуда было легче руководить действиями флота, который греки посылали к берегам Крыма для борьбы с турецкими кораблями. Впрочем, может быть и не намного легче, чем из Константинополя, но уж точно безопаснее, чем с черноморского побережья, постоянно находившегося под угрозой. А самая главная причина постройки дворца, наверное, была в том, что Лев Ужасный любил уединенные места, мрачные крепости и новые методы управления.

— Итак, — начал Киннам, помолчав минуту-другую, — наша история началась в тысяча пятьсот десятом году, когда из дальнего похода возвратился отряд Георгия Дуки. Его войско прорвалось в Турцию через Дунай, разбило под Яссами полки султана, и прошло страну огнем и мечом до самого Тираса. Оттуда, со множеством пленников и трофеев, Дука спустился к Понту и совершенно уничтожил Аккерман вместе со всеми собранными там запасами и кораблями. Ему очень повезло тогда, как известно: враги вели себя крайне неуверенно из-за вспыхнувшей в Куябе гражданской войны. А через месяц имперский флот прибыл к устью Тираса и забрал маленькую армию вместе со всей добычей. Пленников поселили тогда на берегу Босфора, близ императорской ставки. Одних определили в войско, других наделили землей. Многие переходили в христианство, ведь мусульмане появились за Дунаем не более полувека назад и, можно сказать, только еще приступили к обращению неверных.
Однажды юная девушка, закутанная в черное, пришла в храм к пожилому священнику, отцу Петру. Переступив порог храма, она скинула покрывало, и священник замер, потрясенный ее красотой. Даже слова осуждения женщине, обнажившей в церкви голову, застыли на его устах. Волосы девушки, светлые с огненным отливом, были заплетены в тяжелую косу. Огромные голубые глаза, невинные и смешливые, хотя и смотрели несколько печально, поразили отца Петра до глубины души и приковали к полу. Девушка заговорила сама, на едва понятном греческом. Ее звали Роксаной, она родилась за Днепром, в славянской семье. Но судьба распорядилась так, что Роксана сиротой очутилась на Тирасе в услужении у турецкого паши, а потом попала в плен к самому Дуке и считалась его добычей. Пожилой адмирал предлагал ей брак, но такой союз не прельщал Роксану. Она снова хотела стать Анастасией, как в детстве, хотела получить свободу. Более того, она уверяла, что может сделать богатым человека, который будет этого достоин. Правда, выражала она это довольно странным образом — кивала прекрасной головой куда-то за спину, касалась рукой лопатки и старательно выговаривала по-славянски: «Корысть, корысть! Василевс!» И тут же, осознавая нелепость своего положения, смеялась негромко, но весьма заразительно. Похоже, родной язык она знала не лучше, чем греческий.
Как бы ни был поражен священник, соображал он быстро — недаром много времени провел при дворе. Он миропомазал Роксану-Анастасию, прочитал ей приличное случаю наставление, из которого она, скорее всего, не поняла ни слова, и велел придти завтра на службу. Как только девушка покинула храм — уже не с закрытым лицом, а по-ромейски повязанная белым мафорием, — к императорскому Дворцу поспешил гонец: слово «василевс» было произнесено, и отец Петр не желал навлекать на себя императорский гнев. Ему было хорошо известно: чем незначительнее кажется повод для этого гнева, там опаснее ситуация. Если «корысть» предназначена для августа, то к нему она и должна поскорее отправиться!
Словом, вскоре прекрасная пленница оказалась во Дворце. Лев Ужасный, как мы знаем, был бракоборцем. Расторжение браков было прямо-таки его страстью. Впрочем, удовлетворял он ее не слишком часто — только тогда, когда брак начинал его по-настоящему тяготить. При некотором пренебрежении условностями, женат он был всего четыре или пять раз — тут историки до сих пор не пришли к единому мнению, из-за драматической утраты нужных источников. Впрочем, более частая смена жен и не требовалась — к услугам августейшего всегда были наложницы. Родители прекрасных девушек трепетали и не спали ночами при мысли о том, что слух о красоте их дочерей может дойти до императора — ведь тогда спасти девушку от поселения в «гареме» самодержца было бы невозможно…
Итак, Анастасия поселилась в императорских покоях сначала в качестве наложницы, но, как это порой случается, скоро взяла над царственным возлюбленным такую власть, что знающие люди только дивились тому, как свирепый тиран становится шелковым в этих изящных ручках. Хотя вырываясь из объятий, Лев не вел себя более смирно, даже наоборот.
Впрочем, поначалу об Анастасии ничего не было слышно. Можно только догадываться, как она провела первые несколько лет в императорском гинекее. Судя по тому, что повелительница Ужасного сердца и последняя из его жен внезапно врывается на страницы летописей в образе кровожадной и сладострастной фурии, ее воспитанием занимались не монахи. Нет смысла пересказывать все леденящие душу истории про Анастасию — они хорошо известны. Бывшие императорские супруги умирали одна за другой, и смерть их порой была ужасна. Все монастыри, где содержались несчастные императорские сыновья, теперь хвалятся их мощами — останками святых мучеников… Удивительно, но своей смешливости Анастасия при этом не теряла и даже способна была хохотать во время лютых казней, если замечала что-либо вызывающее смех.
Цель всех этих неистовств была одна — освободить дорогу сыну. Анастасия хотела, чтобы юный Константин царствовал, и ради этого не пощадила даже собственную дочь — двенадцатилетнюю девочку выдали замуж за старого Георгия Дуку. Но Мария стала вдовой уже через месяц, потому что заслуженный флотоводец в объятиях своей девочки-жены совсем забыл об осторожности. Его обвинили в заговоре в пользу кесаря Иоанна, и оба они из Дворца отправились прямиком на дно Босфора по специальному каменному желобу…
Меня же как ученого, да простят меня чувствительные сердца, — тут Киннам обвел взглядом притихших слушателей, — больше всего потрясает эпизод с сожжением летописей. В тысяча пятьсот тридцать пятом году Анастасия приказала собрать по столице и окрестностям все современные летописи, хронографы и частные дневники. Вероятно, уничтожив их, она рассчитывала изгладить память о своих злодеяниях. Вообще в этой женщине по временам отчетливо видно желание что-то забыть, избавиться от прошлого… Как ни странно, этот ее трюк во многом удался. Анастасия, конечно, не превратилась в ангела, однако некоторые важнейшие источники попали тогда в огонь, чему мы и обязаны ощутимыми пробелами в изучении истории шестнадцатого века.
Прошло совсем немного времени, и Константин Славянин все же получил трон Ромейской державы. Он вырос тихим и благочестивым мальчиком, словно природа, ужаснувшись, решила сделать его совершенно не похожим на родителей.
Когда отрубленная голова тирана вознеслась к небу на длинной пике, убийцы ворвались и к Анастасии. Они то ли торопились, то ли брезговали этой женщиной, а то ли трепетали перед ней — по-прежнему прекрасной в свои сорок с небольшим лет — и поэтому, пронзив ее мечами, оставили на ковре умирать. Там и нашел ее ошеломленный Константин. Он бросился к матери, приподнял ее за плечи и заглянул в угасающие глаза. Губы несчастной что-то шептали.
Сквозь вопли, доносившиеся со двора, сквозь шум скоротечного боя, сквозь множащиеся на улице славословия Константину, новому императору ромеев, юноша не мог расслышать последних слов умирающей. Но внезапно ее взор прояснился. Глаза широко раскрылись, крупные слезы градом покатились по щекам, и Анастасия произнесла чужим, холодным и сильным голосом, странное слово на незнакомом языке: Искоростень… И потянулась рукой к левой лопатке, словно там ей что-то мешало. Лицо ее исказилось болью. Разодрав окровавленную рубашку, Константин увидел странную полустертую картинку, татуированную мелкими голубыми точками: дугу, похожую на излучину реки, кружок со славянской буквой «И» и три точки под ним. Над одной из точек — геральдический трезубец.
Закрыв глаза умершей, Константин поднялся с пола. Он понимал, что эта тайна не даст ему покоя до конца его дней…

Великий ритор умолк на несколько секунд и услышал слева голос:

— Это ваша версия обретения коростеньского клада?

— Да. Это известная история: долгие совещания с учеными, три года переговоров с Литвой, и посланцы императора нашли древний Искоростень. Город, по счастью, оказался не на турецкой земле, хотя совсем рядом с границей. В высоком кургане на берегу реки Уж были найдены сокровища киевских князей — золото, мощи Херсонесских мучеников и княгини Ольги. Полуистлевшая рукопись говорила, что клад спрятан князем Олелько. По всей видимости, Роксана-Анастасия была его дочерью или внучкой, но очень рано покинула родных, выучив только два кодовых слова — «Искоростень» и «василевс». Остальное сказала татуировка.

— Не очень-то правдоподобно звучит! — раздался все тот же голос.

Повернувшись, великий ритор увидел, что ему возражал Ипполит Сан-Донато — начинающий писатель, он, однако, давно освоился при дворе благодаря тому, что его престарелая тетка была родственницей императора и одной из влиятельных дам константинопольского света.

— Вы полагаете? — сказал Феодор. — А знаете ли вы, что недавно найденные рукописи называют Анастасию «Скилофора», то есть «Добыченосная». А добыча в древнерусском обозначалась словом «корысть». Помните, например, в Евангелии от Луки: «когда же сильнейший победит его, тогда заберет оружие его, на которое он надеялся, и добычу его разделит»? Здесь добыча, «скила», по-славянски — именно «корысть». «Корысть» и «Искоростень» звучат на славянском очень схоже, можно было перепутать, особенно если девушка с трудом воспроизводила это слово. Ну, и самое интересное — Константин ведь позже перенес тело матери в сооруженный им храм святой Ольги. Не слишком ли много совпадений?

— Да, но, — подала голос Евдокия, — почему же Лев Ужасный не заинтересовался кладом? Или он не понял шифра?

— Кто знает!.. Может быть, не понял, а возможно, и не старался понять, просто посмеялся, приняв слова Анастасии за ничего не значащий лепет неграмотной пленницы, ведь Лев не любил, когда ему подсказывали решения со стороны. А скорее всего, — тут Киннам посмотрел куда-то поверх голов слушателей, — он не очень-то интересовался… внутренним кодом своей супруги. Он сделал ее сообщницей по удовлетворению скверных наклонностей, и этого было ему довольно. К тому же она и сама могла ничего не знать. Ей внушили, что она должна найти василевса и нечто до него донести. Это вполне логично. Кто другой мог считаться настоящим хозяином реликвий, и кто другой смог бы до них добраться в ту смутную эпоху?

— Сдается мне, наш ритор что-то знает про эту историю! Уж очень гладко у него вышла эта «вымышленная», — сказал ректор Иерусалимского института археологии, пристально взглянув на Киннама.

— Может, и знаю, — улыбнулся Феодор. — Но сейчас не время говорить об этом. В конце концов, даже самая реальная история может считаться вымышленной, если случилась в соответствии с планом того, кто ее задумал.

— Да, такая история вполне могла произойти, — медленно проговорила Евдокия, — Тираны вообще часто губят в себе самые прекрасные наклонности! Ведь Лев был неплохим поэтом и музыкантом, а Роксана покровительствовала ученым… Кстати, гавань Неория предложила углубить и сделать удобной для больших кораблей именно она. Так что, — заключила августа, — некоторым образом мы обязаны ей сегодняшним путешествием… Чья же теперь очередь тянуть жребий?

Между тем другая часть высокого общества, расположившаяся под навесом не слишком далеко от императрицы и ее поклонников, развлекалась по-своему и тоже словно бы втянулась в игру. В этой игре точно так же действовали реальные персонажи, но уже в совершенно реальных ситуациях. Или почти в реальных. Все началось, как это чаще всего и бывает, со вполне невинного замечания вполне невинной старушки: да, стареет Босфор…

Старушка эта принадлежала к весьма влиятельной части представителей столичного света, отправившихся сегодня на прогулку. Состояла эта часть из трех почтенных дам более чем почтенного возраста — компания накопила на круг уже два с половиной столетия, и останавливаться на этом не собиралась. Старушки, совершенно не смущаясь, называли себя гарпиями, окружающие же осмеливались именовать их так только шепотом. Две гарпии-сестры, графини Софи и Стаси, были когда-то почти близнецами. Но время и непростая, хотя и безбрачная жизнь наложили на каждую настолько своеобразный отпечаток, что сторонний наблюдатель почти не мог обнаружить былого сходства. Софи была полноватой, седой старушенцией, с добрым пухлым лицом и белесыми бровями, давно поседевшими из желания не отстать от остальной шевелюры. Ее сестра, напротив, была энергичной и даже отчасти порывистой в движениях и суждениях, ее черные волосы, забранные в тощий пучок, еще не целиком поглотила седина. Сеть тонких морщинок равномерно покрывала ее аскетичную физиономию, ничем не выдавая сильных страстей, с детства благовоспитанно скрываемых от посторонних глаз. Третья гарпия звалась Зизи и была бы самой колоритной из всех, если бы не всегдашнее плаксивое выражение лица, придававшее длинному носу, черным глазам и бородатому подбородку сходство с птенцом, когда-то жестоко ущемленным в птичьих правах и от горя сразу постаревшим на много лет. В их жилах текла кровь не только византийских, но и французских аристократов, и все их титулы и звания далеко не каждый мог запомнить, а тем более без запинки произнести. Все три старушки носили похожие белые платья со старомодными оборками, причем весь аристократический Константинополь знал, что Софи и Стаси непременно должны быть похоронены в таких белых платьях. Правда, старожилы уже отчаялись в том, что им когда-нибудь удастся удостовериться в этом лично. Дукиня Зизи, в отличие от двух сестер, была вдовой, но упорно не желала носить приличествующие возрасту и положению одежды, оправдываясь при случае тем, что еще не оставила мечтаний о семейном счастье. Впрочем, едва ли она была здесь искренна — суета высшего столичного общества, бесконечные пересуды и небольшие интрижки, безусловно, приносили ей несравнимо большее удовольствие, чем мог бы доставить какой-нибудь ископаемый старичок. И хотя почтенные дамы уже давно не приходили смотреть на сами бега, однако в более «приятных и полезных для здоровья» мероприятиях Золотого Ипподрома — вроде морских прогулок — принимали участие неизменно.

Гарпии удобно расположились под навесом верхней шезлонговой палубы, сделанной из белого в мелких дырочках металла. Впрочем, шезлонгами старушки пользовались только как креслами, не раскладывая их, во избежание какой-нибудь нескромности.

— Да, стареет Босфор! — произнесла Зизи, с небольшой улыбкой рассматривая проплывающие берега. — В прежние времена здесь было больше деревьев, и хозяева лучше следили за своими домами! Вон та деревянная вилла наверху — смотрите, совсем облупилась!

— Что ты, Зизи, милая, — меланхолично отозвалась Стаси, — я помню это виллу столько же, сколько себя, и с тех пор она ни капли не изменилась. Я почти уверена, что ее каждый год специально красят таким образом, чтобы она выглядела обшарпанной.

— Между прочим, девочки, вы заметили, какое странное и двусмысленное название у последнего романа великого ритора — «В сторону Босфора»? — вдруг подала голос Софи.

— Да, да, — закивали наперебой остальные гарпии, — странное, чтобы не сказать больше! В сторону Босфора — это куда? То ли из Эвксинского Понта в столицу, то ли из Пропонтиды к Понту… Непонятно! И как это — «в сторону»? Если ты на Босфоре, то уже не в сторону, а если не в сторону, то зачем об этом говорить? Или это намек?

— Да-да, именно намек, — воодушевилась Софи. — Намек и призыв, и я даже понимаю к чему. И к кому…

Старушки на секунду притихли.

— А ты уже успела прочитать роман? — с оттенком недоверия спросила Стаси.

— Да, конечно. То есть, я его читаю. Знаешь, столько всего у меня сейчас стоит на полке, просто не доходят руки хоть что-нибудь закончить.

— А вы знаете, мне нравится этот намек, — вдруг мечтательно произнесла Зизи. — Бежать из Дворца в сторону Босфора, а потом дальше, в какую-нибудь Меотию… Это ведь так романтично! Я не помню, рассказывала ли я про свою бабушку, которую украл молодой черкес и увез к туркам, в Крым?

— И что же было дальше? — вопросили слегка изумленные сестры.

— А ничего… То есть, им там стало скучно, и она уговорила… эхм… мужа возвратиться в Империю.

— Да-да, помню, ты рассказывала про бабушку, — спокойно промолвила Стаси. — Правда, с тех пор, как мы в последний раз слышали ее историю, бабушкина нравственность почти совершенно восстановилась, а пламенная любовь к итальянцам угасла.

Софи одобрительно захихикала.

— Ну что вы, итальянцы были позже… Вернее, задолго до этого. Я вам потом покажу письма, которые писал свекр-черкес моей бабушке, вы будете потрясены! Старик чувствовал себя очень польщенным тем, что через сына стал сродни Дукам, Де-Бюсси, Палеологам, Виндзорам и…

— Да-да, милочка, так что ты там говорила про Босфор? — не особо церемонясь, перебила подругу Софи.

— То, что, несомненно, готовится похищение Европы!

— То есть Селены? — уточнила Стаси.

— Ну да, что ж тут долго думать? Это всем видно и очевидно.

— И кто же выступит в роли быка? Явно не Юпитер.

— Юпитер сердится. Наверное. Или просто ревнует, но вида не подает, — заметила Зизи.

— Что вы, что вы! — горячо запротестовала Софи, поигрывая ажурным зонтиком. — Юпитер любит, а там, где настоящая любовь, не может быть ревности, я уверена!

— Друг мой, — саркастически улыбнулась Зизи, — поверь мне, я знаю о ревности немного больше чем ты. Это пустой ревности не бывает при большой любви. А уж если ревности дают повод, да еще прилюдно, то не будет ревновать только тот, кому все равно!

— А что же наш бык? — пробормотала Стаси, наводя бинокль на живописную группу, расположившуюся на носу судна.

— Дай, дай посмотреть, что там! — воскликнули остальные старушки.

Стаси медленно, с достоинством, оторвалась от окуляра.

— Дорогие гарпии! — произнесла она внушительно. — Все мы достаточно стары и безобразны, но все же не нужно делать вид, что у нас один глаз на троих, мы же не грайи! Вы же все и сами прекрасно видите, — закончила она под возмущенные восклицания товарок:

— Я вовсе не так стара! Я вовсе не безобразна!

— Да-да, — ехидно ухмыльнулась Стаси, покровительственно глядя на сестру, — то, что ты еще не стара, ты будешь кричать даже из-под могильной плиты!

— Не беспокойся, милочка, особо громко кричать не придется, ведь ты будешь лежать совсем рядом, — успокоила ее старушка.

— Ну да, видно, все видно, — задумчиво промолвила Зизи, глядя вперед. — А мне еще и слышно многое. Племянник мой жалуется, что Селена совсем не обращает сейчас внимания на других творцов. Представьте себе, когда Аналектос читал свою знаменитую «Белую ночь», она только снисходительно кивнула и холодно поаплодировала вместе со всеми. Явно думала о чем-то другом!

— Ах, Аналектос гениален! Он потрясающе талантлив! — воскликнули гарпии.

— Безусловно, но, как всегда, настоящему таланту трудно у нас пробить дорогу, — грустно промолвила Зизи.

Тем временем Луиджи слонялся по теплоходу, но совершенно не находил себе места. Катерины не было, хотя она обещала быть. Без нее прогулка теряла почти весь смысл и любоваться босфорскими берегами не хотелось. Не было и аппетита. «Разве только выпить что-нибудь? — подумалось молодому человеку. — Развеять тоску…» Впрочем, Луиджи не понимал, откуда в нем внезапно поднялась такая тоска. Раньше он вроде не был подвержен частым сменам настроения. Но с этой девчонкой… Что с ним происходит? Как будто кто-то подталкивает под локоть, в спину, и даже помимо воли хочется бежать за ней, куда-то звать, просто быть рядом. Невероятно! Да еще Лаура прислала сообщение, что уехала на целый день с подругами за город и вернется очень поздно вечером. Значит, на ответное письмо от нее сегодня рассчитывать не приходится. Досадно! Может, он бы хоть утешился немного, получив от нее ответ и написав что-нибудь сам…

Прохаживаясь под верхней палубой, Луиджи вдруг отчетливо услышал слово «итальянец». Он подошел к борту и посмотрел вверх. Над ним, едва заметные сквозь отверстия в палубе, угадывались три беловатых силуэта. Но самым удивительным было то, что они говорили на причудливой смеси латыни и старо-итальянского — по мнению гарпий, такой язык интимного общения придавал им больше экстравагантности.

— Да, кстати об итальянцах! — воскликнула Зизи, словно ее ужалил кто-то невидимый. — Юный римлянин, кажется, тоже невесел!

— Будешь тут невеселым, пожалуй! Впрочем, откуда ты знаешь, Зизи? — прищурилась Стаси. — Разве ты с ним знакома?

— Нет, я смотрю телевизию.

— Ты? Ты же всегда говорила, что это мерзкое изобретение, и что ты смотришь только программы о животных!

— Вот я и смотрю… про бега. И там все время мелькает растерянное или печальное лицо этого мальчика в ложе Кафизмы. Как будто операторы специально его подкарауливают.

Луиджи почувствовал, как холодеет, но решил стоять до конца, благо поблизости не было никого, кто мог бы заметить, что он подслушивает.

— Да, но мальчик-то совсем неплох, ведь верно? Что же нужно девочке?

— Неплох, неплох, но боюсь, она просто не любит спагетти, — отозвался наверху старушечий голос, после чего раздалось пренеприятное хихиканье. — Они портят фигуру, это всем известно!

— Не знаю насчет фигуры, а решительности юноше точно не хватает. Ах, если б он поступил так, как его соотечественник с моей бабушкой…

— Что ты, что ты, Зизи, замолчи немедленно! Во-первых, нас услышат, а во-вторых, та история все равно ничем хорошим не кончилась.

— Конечно! И не могла кончится! Ведь все эти мужчины так ужасны! Они хвастаются умом и рассудительностью, но при случае полностью теряют голову, забывают о последствиях, и притом совершенно добровольно. Посмотрите на великого литератора — у него же глаза потемнели, как у оленя, он готов бросится в омут не глядя…

— Ах, девочки, но ведь его можно понять! Он же не сидит на берегу с удочкой, его самого поймали!

— И как поймали-то!

— Я все хотела посмотреть повтор того представления, но, представьте, уже ничего увидеть было нельзя! Зрителей вообще больше не показывали, только этих грубых гладиаторов с мечами и копьями!

— Все-таки телевизия большое зло!

— Конечно, конечно! Особенно когда эти ужасные телевизионные начальники готовы во все вмешаться и не отходят ни на шаг от правителей!

— Вот они, истинно мужские качества!

— Между прочим, единственный достойный мужчина, которого я вижу на нынешнем Ипподроме, это господин Меркель. Он приличен, выдержан, всегда знает, что сказать, но в меру скромен. И сын его такой же, сама воспитанность. Кстати, Ангела говорила мне, что он в переписке с нашей нимфой. Может быть, капуста ей нравится больше макарон?

Вверху опять захихикали, но тут же твердый голос оборвал веселье:

— Итак, милые гарпии! Я предлагаю считать совещание законченным, а то подружки уже заждались, пора бы их позвать. Надеюсь, все мы будем скромны и не вынесем на публику слишком много наших сокровенных рассуждений. Так, только если кое-что.

Луиджи встрепенулся и ясно осознал: пора уходить. Вскоре он обнаружил, что ноги сами принесли его к бару.

«Ну что ж, тем лучше, — подумал юноша. — Здесь, по крайней мере, прохладно. Неизвестно еще, что будет в этом Йоросе».

Но не успел еще Луиджи расположиться за стойкой, заказав бокал холодного кьянти, как услышал шаги следующего посетителя. Слегка повернувшись, Луиджи обнаружил рядом с собой Франца Меркеля. Тот, казалось, не был особенно рад встрече, но раскланялся вежливо и попросил разрешения сесть рядом. На Франце был безукоризненный черный фрак, крахмальная манишка и лаковые штиблеты. Подмышкой он несколько неловко держал шелковый цилиндр.

— Не знаете, долго ли еще до остановки? — поинтересовался Луиджи.

— Полагаю, не менее часа, а до обеда и того больше, так что можно освежиться.

— Не желаете ли кьянти? — вежливо предложил итальянец.

Франц состроил кислую мину.

— Нет, это для меня слабовато. Предпочитаю ром.

— Может быть, это и хорошая идея, — чуть подумав, согласился Луиджи и махнул бармену, выжидательно замершему с бутылкой вина: — Тогда и мне рома, пожалуйста.

Выпив, молодые люди немного помолчали.

— Не жарко ли вам во фраке? — поинтересовался Луиджи. — Кажется, здесь все не особо официально сегодня?

Франц с достоинством выпрямил спину:

— Я не мог одеться иначе, сегодня вечером я танцую с ее высочеством.

— Но… ее высочества, кажется, нет на корабле?

— Это не имеет значения, она обещала мне вальс, значит, появится, — небрежно отозвался молодой Меркель.

— А… — протянул Луиджи. — Понятно.

На самом деле, ему не было понятно ровным счетом ничего. А если и было, то никаких утешительных выводов отсюда не проистекало. Единственное, что ему оставалось в таком странном положении, это постараться поближе познакомиться с Францем в надежде узнать что-нибудь интересное. Он так и поступил.

Несмотря на антипатию, Луиджи скоро увидел, что его соперник умен и образован. Он свободно говорил по-итальянски — увы, немецкого Луиджи не знал, — смело судил об искусстве и политике, был достаточно остроумен. Но вот оброненные им вскользь слова о давнем знакомстве с Катериной ужалили Луиджи в самое сердце. Оказывается, Франц переписывался с принцессой уже почти два года, да и на Ипподром приехал не впервые.

Ошеломленный этой новостью, Луиджи поспешил вежливо, но не медля распрощаться с соперником — о да, конечно, теперь уже можно было не сомневаться: с настоящим соперником! Впрочем, ром юноше понравился, но он рассчитывал воздать ему должное в какой-нибудь более приятной компании. Или, в крайнем случае, совсем без таковой.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия