19 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День четвертый (4)

Константин лежал на влажном разогретом мраморе и рассматривал цветные стеклышки, вставленные в звездчатые окна высокого купола. Из одежды на нем было только белоснежное пушистое полотенце вокруг бедер, прикрывавшее ноги до колен. Омер прилег с другой стороны каменного восьмиугольника, головы старых друзей оказались близко, так что можно было вести тихую беседу. Если бы кто-нибудь в этот момент забрался на крышу бани и заглянул вниз, фигуры парильщиков напомнили бы ему стрелки часов, показывающих что-то около пяти: невысокий, весьма плотный турок — стройный и даже худощавый император ромеев…
— Хорошо у тебя! — пробормотал Константин. — Главное, спокойно…

— Отдыхай, отдыхай, — отозвался Омер. — А повара пока потрудятся!

— Ты их особо-то не мучай, у меня еще часа три, не больше…

Имение, которое любил навещать император в редкие свободные часы, располагалось на самом острие Золотого Рога — там, где бухта мелела и суживалась, превращаясь в небольшую речку. Владения «Повелителя рыб», как часто называли хозяина, окружала невысокая живая изгородь, тянувшаяся почти на две мили. Здесь было все — дом, личная баня, гараж, аккуратная ферма и даже маленькая картинная галерея. Что и говорить, никто бы не признал сейчас в дородном и вальяжном Омере Никосе щуплого юношу, который двадцать лет назад стоял на камнях Августеона в ожидании праздничного императорского выхода. По стародавнему обычаю представители городских «цехов» — если только это понятие еще имело право на существование — держали в руках образцы товаров, которыми могла гордиться Империя. Проще всех было кожевникам, чья продукция шла у туристов нарасхват: они несли на длинных шестах изящные сапожки и кошельки. Корабелы хвастались пластмассовыми моделями катеров и скоростных паромов. Труднее было торговцам снедью: в толпе их подносы часто рассыпались, поэтому те, что побогаче, заказывали роскошные пластмассовые натюрморты, ярко раскрашенные и весьма аппетитного вида, но без вкуса и запаха. И весьма странно смотрелся в толпе «чревоугодников» смуглый молодой человек со сросшимися бровями и упрямым взглядом карих глаз, державший перед собой блюдо, источавшее ароматы жареной рыбы, зелени и лимона. Оно было уставлено картонными коробочками, и из каждой выглядывал хвост жареной ставридки, пучок зелени и краешек румяной булки. На коробочках красовалась надпись «Мега-Никс» на фоне голубого силуэта Константинополя. Соседи с удивлением косились на юношу, но каково же было их изумление, когда проходивший под шум музыки и гром хоров молодой император вдруг повел носом, остановился и с интересом поглядел на Омера.

— Что это у тебя, друг? — спросил он.

— Еда для тех, кто спешит, государь…

— Ах, английское изобретение, — улыбнулся Константин.

— Нет-нет, — засмущался молодой человек, — у них быстрая еда с каждым днем дороже, вредней и безвкусней, наша будет гораздо лучше…

Император чуть шевельнул бровью и проследовал дальше, но уже к вечеру Омер получил приглашение на аудиенцию — большую красно-лаковую открытку. Он быстро нашел общий язык с Константином. Молодой турок подкупал почти детской наивностью, сочетавшейся с природной добротой, открытостью и серьезностью. На Омера действительно можно было положиться, и скоро коробочки «Мега-Никса» стали мелькать во всех прибрежных городах Империи, затем добрались и до озерных местностей — всюду, где обреталась рыба.

— Ведь все очень просто! — объяснял турок. — Рыба должна быть свежей — раз, и масло нужно почаще менять — два. За этим будем следить. И пусть потом за нами угонятся те, кто кладет сосиски из крахмала в ватные пирожки!

Действительно, не прошло и нескольких лет, как босфорские ставридки, раскрытые, как книжка, и зажаренные до хрустящей корочки, стали известны всему миру. А Омер с Константином тем временем сделались близкими друзьями. Разницы в возрасте у них почти не было, а разность веры их мало смущала. Род, откуда происходил Никос, переселился в пределы Империи почти триста лет назад, после Великой Битвы при Иконии. Бурно развивавшаяся держава привлекала тогда множество беженцев с охваченного войнами Востока. Византия означала для них стабильность, порядок и веротерпимость. В отличие от православных турок, пришельцы селились компактно вокруг своих мечетей; городов не основывали, предпочитая занятия сельским хозяйством. С ромеями быстро научились ладить, хотя поначалу и было нелегко. В кругу близких Омер рассуждал так: «Никто ведь не может сказать, что греки плохие люди и Бог от них отвернулся? Не может. Да, христиане бывают всякие, но, в общем, они не хуже нас, и им почти все удается. Их изгоняют, а они возвращаются еще более сильными… Так что пусть мудрые улемы рассуждают, кто из нас больше прав, кто меньше. А я хочу верить своим глазам, и глаза говорят мне, что Аллах любит всех, и… я не знаю, кого сильнее. Пока не узнаю наверняка, никого не хочу осуждать. Если хочешь идти в христианский храм, иди и расскажи мне, а я буду сравнивать и думать».

Разглядывая довольно неуклюжие звездочки, прорезанные в белом своде бани, Константин думал о том, в какой архаической среде порой приходится существовать ромейскому императору. Вот эти смешные окошки в хамамах турки делают уже лет восемьсот, не меньше. Только в том и разница, что стекла в них теперь вставляют прозрачные, а не из мутного киселя, как в старой Пруссе. Или тот же выбор невесты… Ведь совершенно немыслимая для современной жизни процедура! Пришло время, так изволь выбирать. Правда, выбор роскошен и разнообразен… Но нет, никогда бы он не хотел так женить своего сына, как пришлось жениться ему!

Такова была воля отца. Вернее, не воля даже — ей Константин смог бы воспротивиться, — а срочная государственная необходимость, помноженная на романтическое желание императора переселиться в мир иной под звуки свадебных труб… Впрочем, каждый имеет право умирать так, как хочет.

Узнав, что дни его сочтены, Константин ХХ принялся спешно улаживать дела, и одним из самых необходимых дел ему казалась женитьба сына. Но, разумеется, не из простого желания лицезреть свадьбу, а для того чтобы быть уверенным в правильности выбора. «Бедный отец! — усмехнулся про себя император. — Он был уверен, что сможет разглядеть добродетели и недостатки всех кандидаток, и почему-то думал, что если будет выбрана достойнейшая из достойнейших, то за судьбу династии можно быть спокойным…»

Сейчас Константину самому казалось странным, как это он умудрился дожить до двадцати двух лет, почти совершенно не думая о женщинах, и, столкнувшись нос к носу с необходимостью жениться, моментально потерять голову от такой перспективы. Конечно, нужно было бы иметь в этом возрасте более определенные планы на жизнь, а не только корпеть над книгами и свитками, отпугивая кембриджских девиц нарочито-скучающей миной… Впрочем, там ли нужно было искать пару наследнику Империи?

Выбор невесты! Было в этом что-то от снисходительной шутки мироздания: дескать, нет у тебя, принц, до сих пор девушки — ну, ладно уж, держи, выбирай, вот тебе самые лучшие! И немедленно поднялась в воздух целая эскадрилья эротов со смертоносными стрелами — кто-нибудь да поразит сердце! И ведь поразил… Был это эрот, приставленный к Евдокии Эфесянке. Пустил стрелу и упорхнул довольный, совершенно не заботясь о дальнейшем.

Ах, отец, отец! Он почему-то не предполагал, что выбор сына может ему не понравиться и даже огорчить. Но, раз приняв условия игры, Константин полностью овладел ситуацией и решил стоять на своем. Это была судьба. Согласившись играть героя в странноватом спектакле ради «династической необходимости», принц все же не собирался жениться исключительно ради долга и даже просто потому, что одна из девушек окажется лучше остальных.

Евдокия действительно поразила его в самое сердце, и юный Константин очень быстро распрощался со всеми претендентками на его руку и трон, съехавшимися на «выбор». Да и не было его, этого выбора, было лишь соблюдение приличий и древняя красивая церемония вручения золотого яблока.

Получив оное, Евдокия поселилась в маленьком гостевом дворце на территории Большого, и тут началось самое сложное — для принца. Невеста-то чувствовала себя прекрасно и даже не особо заботилась о том, чтобы произвести на будущего мужа хорошее впечатление, — она его уже произвела, чего ж еще? Теперь можно было просто жить. С головой окунуться в балы, представления, веселые путешествия по окрестностям столицы, в ее светскую жизнь, которая нимало не изменилась в ожидании светской смерти. Такова была воля императора: никакого уныния, никаких траурных мин. А невесту нужно развлекать и ублажать, как же без этого? Правда, время года — середина ноября — не особо способствовало увеселениям. О, Константин прекрасно помнил эти дни, что начинались пронизывающим ветром с моря и долгими разговорами с угасающим самодержцем, а продолжались на песчаных дорожках парка, в обеденных и бальных залах, у пылающих пастей каминов… Евдокия была восхитительна, умна, наивна и остроумна. Осенние ненастные дни светлели при ее появлении. Сквозняки в полутемных коридорах разносили весть о невесте тончайшими ароматами фиалки и ландыша. Ее золотистый смех прыгал по комнатам, словно солнечный зайчик, уверяя всех, что никакой смерти не существует вовсе. Правда, Евдокия не раз признавалась Константину, что чувствует себя неловко, думая о старом императоре, который готовится всех покинуть… Но живость характера и юность брали свое, девушка не могла печалиться долго.

Однажды отец, после длинного разговора о захватнической политике южноафриканских республик, запрокинул голову на спинку кресла, чуть помолчал и промолвил:

— В конце концов, я доволен и тем, что во Дворце не поселятся семейства Дук или Ангелов. Это большая удача. А в остальном смотри сам. Это твой выбор…

Да, выбор Константина был сделан. Но так ли уж нужен жених невесте? Будущий император никак не мог этого понять, а спрашивать чьего-то совета было немыслимо. Впрочем, они с Евдокией прекрасно ладили. Принц ухитрялся забывать свои тревоги и переживания, всячески развлекал свою избранницу и вообще вел себя молодцом… Правда, кроме тех случаев, когда вокруг нее образовывалось шумное общество и молодые люди начинали сыпать наперебой остротами и шутками. Тогда Константин терялся. Он и без того терялся. Ведь это непросто — разговаривать с девушкой, которая точно знает, что ты сделаешь ей предложение. Что ты точно все решил, и решимость написана на твоем лице, двигает твоим телом и языком… Интрига из их отношений была безжалостно изъята. Принц знал, что признаться Евдокии в любви будет безумно тяжело и безумно легко. Тяжело, потому что это признание условлено заранее и никого не удивит. Легко, потому что должна же она все-таки ждать этого признания! Ждать и приготовить ответ… Но что будет означать этот ответ — «я люблю тебя» или «я согласна стать августой»?.. Это было невыносимо, невыносимо! Каждый день встречаться с ней, бродить по паркам, музеям и залам, разговаривать, шутить и при этом знать, что все твои чувства, все переживания торчат наружу, словно солома из дырявого мешка!..

Впрочем, Евдокии, по-видимому, тоже нелегко давалась внезапная перемена жизни. Ее смешили требования дворцового этикета, потешал порой принц, который мог засмущаться, покраснеть и стушеваться в самый неподходящий момент. Она, правда, снисходила даже до того, чтобы щадить его самолюбие. Но разве удивительно, если у восемнадцатилетней девушки, оказавшейся в центре внимания образованного столичного общества — чиновников, военных, ученых, писателей и артистов, — закружится голова и горизонт начнет шаловливо играть небом и землей, раскручивая их все быстрее и быстрее?

Это был бал по случаю дня рождения Константина. Гости веселились и танцевали до упаду. Принц тоже временами окунался в эту веселую круговерть, но все же не мог оставить роли хозяина праздника. Потанцевав с Евдокией, он оставлял ее другому кавалеру — ей ведь так хотелось порхать еще и еще — и возвращался к столу, где его ожидали родственники, учителя и даже два-три посла, решившие заранее свести короткое знакомство. Боже, как там было скучно! Константину хотелось бросить все и оказаться рядом с Евдокией, но это было совершенно немыслимо. Она это, впрочем, понимала и только смотрела на него порой издалека, улыбаясь чуть виновато. Но ведь не жена еще и даже не обрученная невеста, глупо приклеивать ее к стулу!.. В Константине отчаянно спорили два человека. Один требовал, чтобы избранница немедленно села рядом, и не танцевала более ни с кем… особенно вон с тем элегантным препозитом, сильно смахивавшим на болгарина. Другой же рассудительно замечал, что выбор принца всем известен, хозяин здесь он и никто иной, и было бы в высшей степени несолидно демонстрировать сейчас свои права и тем более ревновать.

Однако принц ревновал, и даже совершенно независимо от первого внутреннего голоса. Просто он, со свойственной ему в ответственные моменты чувствительностью, уловил некое движение воздуха вокруг Евдокии, какое-то напряжение, возникшее в ее танце. Кружась по залу в объятиях препозита, она порой, смеясь, запрокидывала голову и, казалось, отлетала куда-то далеко. А тот говорил, говорил без умолку… Впрочем, когда Евдокия оказывалась рядом, тревожное чувство исчезало. Константин опять был счастлив, спокоен и полон надежд. Ровно до той минуты, когда девушка вновь оказывалась в компании молодых людей или в паре с препозитом…

Император не помнил, чем закончился тот вечер — последующие события почти стерли его из памяти. Уже далеко за полночь кувикуларий разбудил принца, деликатно постучав в дверь спальни. Извинясь, он сообщил, что препозит Петр настаивает на немедленной аудиенции — утверждает, что дело государственной важности.

— Он ведет себя странно, ваше высочество, но… я все же не решился ему отказать, — смущенно добавил постельничий.

— Проси! — коротко приказал Константин, запахивая халат.

Петр, действительно, предстал в более чем странном виде. Бальный фрак, так и не снятый, немыслимо топорщился, черные волосы были спутаны, а глаза подозрительно блуждали вразнобой по углам комнаты.

— Государь, прости меня! — провыл препозит и рухнул на пол перед принцем.

Тот в недоумении отступил на шаг.

— Прости, государь, я… я не хотел, я не виноват, это была шутка, я… шутил, я… выпил вина… прости, государь!

— Да в чем дело? — вскричал Константин, чувствуя, что у него похолодели ладони, а поджилки начали предательски трястись; Петр судорожно рыдал, уткнувшись носом в ковер. — Говори, убью!

— Государь, я не хотел ее увозить, я не думал… я не знал… Она согласилась, но я этого не сделаю!

До крови закусив губу, Константин метнулся к аппарату внутренней связи.

— Уберите его! — бросил он маячившему за дверью кувикуларию.

«Приходи немедленно», — полетело Евдокии тревожное сообщение.

— Алё, что случилось? — раздался ее сонный голос из вспыхнувшего красного огонька.

— Я жду тебя! — только и смог проговорить Константин.

Евдокия явилась быстро, в простом платье, не позаботившись о прическе и туалете. Ее волосы были распущены, а в глазах застыла тревога. Даже ужас! Конечно, она не могла не слышать воплей препозита — того никак не удавалось успокоить.

— Не хочу, не хочу, это не я! — кричал Петр, пока охрана искала дежурного врача.

— Евдокия, я все знаю! — решительно сказал Константин, шагнув к девушке. — Вся эта игра не стоила свеч… Прости меня! «Стерпится — слюбится» — неподходящая для наших дней поговорка. Я люблю тебя и не хочу связывать помимо твоей воли. Прощай!

Дальнейшее император никогда в точности не мог вспомнить. Евдокия сбивчиво принялась бормотать: «сумасшедший… накурился… это была шутка… ничего не понял…» Потом зарыдала и бросилась Константину на шею, что-то шепча… Он расслышал только: «люблю, люблю», — и ощутил жар ее тела… Все окончательно поплыло перед глазами, предметы потеряли цвета, сделались серыми. Большое кресло легло набок, в нем сразу устроилась люстра, бюро полезло в камин… Евдокия пропала на мгновение, но тут же вернулась — сразу после того, как погас свет…

Император блаженно потянулся и закрыл глаза. Все-таки та безумная ночь — одно из самых лучших воспоминаний его жизни. Несмотря на все неловкости, возникшие утром — неожиданно солнечным и довольно поздним, в тот день их не стали будить рано… Пожалуй, эти неловкости и конфузы переживались даже весело. За исключением, конечно, последующей исповеди у духовника… Впрочем, Евдокия, кажется, отнеслась к ней легко. Считала такой же формальностью, как выбор невесты?..

Император приподнялся и поманил пальцем банщика — молодого турка в форменном полотенце до колен. Тот быстро поднес тазик с мыльной пеной и принялся намыливать августейшее тело, попутно растирая его жесткой перчаткой. Это называлось «кесе» — древняя процедура, которую раньше совершали над воинами, вернувшимися из похода.

«Хорошо было им! — подумал Константин. — Они хотя бы знали, когда война окончена и можно позволить соскрести с себя старую кожу. А мы сейчас живем в нескончаемом походе, год за годом…» Император почувствовал, что приятные воспоминания готовы рассеяться, уступив место невеселым думам и тупой деревянной боли под сердцем. Он встряхнулся. Не время думать о плохом. Нужно максимально расслабиться.

— Три, три, не жалей! — ободрил он банщика, который и так старался вовсю.

Выйдя из бани, посвежевший император удобно расположился во главе роскошного стола — в компании Омера, его супруги, Мари и двух веселых старичков-имамов, которых обычно приглашали ради умения развлекать общество средневековыми анекдотами. Приборы подали серебряные. Хозяин не любил хвастаться — ни в коем случае! — просто знал, что его друг предпочитает классический антураж. На огромных блюдах дымилась свежеприготовленная рыба, в том числе любимый царственным гостем сом под грибным соусом, в кубках благоухало вино, фрукты громоздились уступами в тяжелых вазах. Столовая открывалась на улицу верандой, увитой зеленью, сквозь которую сверкала сабля Золотого Рога и неясно синел огромный Город. Впрочем, современность не была до конца изгнана с обеда. В дальнем углу комнаты на большом телеэкране беззвучно неслись колесницы, рукоплескали зрители, порой мелькал бесстрастный, как всегда, Константин — показывали наиболее интересные моменты сегодняшних бегов, и молодой обозреватель с фигурно выбритой бородкой делал прогнозы о приближавшемся финале Ипподрома: хотя мало кто уже сомневался в том, кому достанется Великий приз, о распределении второго и третьего мест все еще можно было спорить и гадать.

Мари сидела притихшая и несколько ошеломленная. На ее руке красовался только что подаренный Константином тяжелый браслет потрясающей красоты и, очевидно, невероятной ценности — старинный, темного золота, украшенный рубинами и бриллиантами. Император подарил его «просто так» — кивнул головой сопровождавшему секретарю, который тут же раскрыл футляр с драгоценной ношей. Не недоуменные вопросы самодержец только слегка улыбнулся и заметил, что может себе позволить делать неожиданные подарки безо всякого скрытого смысла.

— Этот браслет просто попался на глаза, и я подумал, что он очень пойдет именно Мари, — объяснил он. — В конце концов, она написала прекрасный репортаж про бал в Триконхе. Она молодец! Да и для «Синопсиса» это, кстати, тоже событие. Там давно уже не было ничего подобного.

Мари была очень рада подарку, но, сидя за столом неподалеку от императора, чувствовала, что теперь совершенно безоружна. Еще вчера она почти твердо решила сказать при случае «повелителю ромеев» какую-нибудь дерзость, хотя бы и замаскированную. А сейчас она ощущала, что, хотя обида и не прошла, оружие выбито из рук. Ах, если б не отец… Омер после второго кубка вдруг начал ворчать, что дочь, с ее талантами, уже могла бы выбиться в люди, занять солидную должность, вместо того чтобы бегать по брифингам да балам… Или хотя бы написать какой-нибудь «роман века»…

— Наверное, могла бы, если б захотела, — примирительно промолвил император.

Его вовсе не тянуло обсуждать семейные проблемы или говорить о романах, особенно в этот час, когда диковинные рыбы одна за другой приплывали к столу в серебряных лодках под звонкими крышками.

— Так в том-то и дело, что она не хочет, государь! — воскликнул Омер. — Ей, видно, нравится в информационной редакции допоздна с практикантами чаи гонять… А не выдать ли нам тебя замуж, дочка? — лукаво прищурился Никос, поглядев на Мари. — Пора бы! Я за тобой дам полтонны рыбьих плавников!

— Ну что ты, папочка, — не растерялась девушка, — мне еще рано замуж, мне роман века надо написать! Я его уже почти придумала. Он будет начинаться с того, как одна молодая пара поженилась без разрешения родителей и прячется в горах, а потом муж крадет курицу и хочет ее зарезать, но не может и отпускает.

Омер закашлялся и выразительно посмотрел на супругу. Та тихонько засмеялась:

— Да-да, и еще пытается убедить жену, что куриное мясо вредное и невкусное!

— Как раз ворованное-то, говорят, всегда вкуснее всего, — подмигнул император.

— О, это единственная, пожалуй, вещь во вселенной, которая тебе, повелитель, совершенно недоступна! — подал голос один из старичков. — Разве что пуститься по стопам Гаруна аль-Рашида?

— Ну уж нет, я не хочу по его стопам, — ответил Константин. — Он слишком плохо знал свою державу, пока сидел во Дворце, поэтому ему и пришлось заняться переодеванием. Непозволительная роскошь!

— А как он мог знать ее хорошо, если лучшая часть державы сидела по домам, да еще закрывала лица? — насмешливо поинтересовалась Мари.

— Да уж, у тебя больше возможностей, государь! — поддержал ее Омер.

— И то верно, — рассмеялся Константин. — Именно поэтому халифы в Амирии, а мы до сих пор здесь.

— Это слова правителя, да, — рассеянно пробормотала Мари. — Но мне кажется, что любой мужчина иногда мечтает, чтобы все женщины накинули платки и разбрелись по гаремам и гинекеям…

— Будто бы? — удивился Константин, но Мари почувствовала, что он слегка задет.

— Мне так кажется, — рассеянно ответила она, поигрывая двузубой вилкой. — Так мужчинам легче управлять государством.

— А может, доля правды здесь и есть, — слегка усмехнулся император.

— Конечно, есть! — воскликнула Мари, но сразу умолкла: браслет предательской тяжестью висел на руке…

В конце обеда подали сласти и шербет, а для мужчин — по рюмке ароматного коньяка. Старички дремали, Омер куда-то выскочил по делу, Мари тихонько включила звук в телевизоре, и тогда император наклонился в ее сторону и поманил девушку рукой.

— А кто тот молодой человек, с которым ты полбала протанцевала? — тихонько поинтересовался он.

— Кто, Фома? — небрежно спросила Мари. — Так, ученый один. Несколько нудный.

— Ох уж эти женщины! — воскликнул, смеясь, император. — Все думаете о том, кто там смеет без вас править миром, а мужчин ценить не умеете. Чуть человек смутился, так уже сразу и нудный, и скучный… А ты бы с ним подобрее, может, он бы и повеселел? Хотя бы видно было тогда, что за личность. Я ведь заметил: ты как сдвинешь брови, так он сразу и сникнет.

— И поделом ему, зачем так на меня реагировать!

— Жестоко!

— Ничуть не более, чем вы с нами поступаете!

— Может и так, Мари, может и так, — отозвался император, посмеиваясь. — Но в конце концов получается, что сильному мужчине от вас лучше держаться подальше.

— А что же, государь, разве мужчина может не знать, как к нему относится женщина? — спросила Мари, и ее глаза заметно потемнели.

— Не знает почти никогда, — спокойно проговорил Константин, глядя прямо на нее. — Это ему очень сложно понять. По крайней мере, в молодости. Разве что после сорока начинает появляться какой-никакой опыт, да и то не у всех. А самое обидное, что влюбленность на время вообще лишает мужчину возможности оценивать обстановку. Наверное, поэтому право первыми выражать свои чувства предоставлено именно мужчинам, у них больше шансов быть понятыми.

Мари криво усмехнулась. Подумав секунду, она поднялась из-за стола и принялась прощаться.

— До свидания, государь, — сказала она. — Спасибо, ты, кажется, подсказал мне интересную идею.

— Мари, ты далеко уходишь? Можешь, браслет дома оставишь? — предложила девушке мать.

— Нет, сегодня поношу, не хочу снимать! — отозвалась та, убегая через веранду.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия