20 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День пятый (4)

Дари открыла шкаф и воровато, словно ее кто-нибудь мог застать за этим занятием, посмотрелась в небольшое зеркало на внутренней стороне дверцы. «Ну, что мне делать с моими щеками? — подумала она со вздохом, глядя на свое разрумянившееся лицо. — Они сразу меня выдают! Уж лучше бы мне вовсе туда не ходить! Как глупо! Разве это может иметь какое-нибудь продолжение? Зачем вообще она меня позвала туда?..»
Неожиданное приглашение было сделано накануне вечером, когда они с Лари вернулись из «Мега-Никса» — уже почти к самому повечерию, поскольку из «Дворца» было никак не уйти: после меги и мидий они заказали кальмаров, после кальмаров кофе, после кофе, казалось бы, уже надо было уходить, но Лари вдруг заявила, что хочет крабового салата и еще пива, — и все пошло по второму кругу! Григорий явно нарочно приносил еду и напитки по отдельности и то и дело пробегал мимо с вопросом, не надо ли еще чего-нибудь. Лари улыбалась, поглощала все эти «страшные вкусности» и весело болтала: о Никосе, про которого читала недавно статью в «Синопсисе», о реконструкции Форума императора Феодосия, об Университете, вдруг разговорившись про свою учебу, о которой раньше почти не рассказывала, похвалила Григория, сказав, что он «самый лучший официант во всей “Меге”», и молодой человек, как заметила Дари, был ужасно рад… Когда девушки, наконец, покинули гостеприимный «Дворец», Дари выдохнула:

— Ох, как же я объелась! Даже не помню, когда я столько съедала за один обед…

Лари звонко рассмеялась, но тут же посерьезнела и сказала:

— Ты прости, это я виновата, нам надо было уже давно уйти…

— Да ладно, я понимаю, — ответила Дари и смущенно умолкла, ведь о том, что она понимала, вроде как нельзя было говорить одобрительно.

— Ну, да, — неожиданно легко ответила Лари. — Только… что же мне теперь делать?

— А мне?! — воскликнула Дари. — Мне что делать? Ты-то тут будешь жить, не важно, в обители или нет… Ну, как Бог устроит, так и будешь… В любом случае все у тебя будет хорошо, я уверена! А я? Ну, допустим, продлят мне визу еще на месяц, и что? Он точно так же быстро пролетит, как первый… Да хоть бы и не месяц, а два, три, все равно… Все равно когда-нибудь придется возвращаться!

— А зачем тебе возвращаться, если ты не хочешь? — возразила Лари. — Поступай официально в нашу обитель, а мы тебе вид на жительство сделаем! Ну, то есть, если ты и правда совсем-совсем не хочешь возвращаться. Институт ты окончила, греческий знаешь, вот уже сестрам помогаешь в скриптории, у нас тебя полюбили… Может, тебя и постригут скоро!

«Если б я еще знала, хочу ли я на самом деле постригаться!» — подумала Дари. Еще неделю назад сказанное Иларией вызвало бы у нее восторг, а теперь… Вот же наваждение! Что ей с этим делать?!.. Пойти на исповедь и все рассказать?..

— Об этом я как-то не думала… Все-таки насовсем тут остаться это такой шаг… серьезный очень, — протянула она в ответ. — Ладно, я с матушкой поговорю пока насчет продления визы, а там видно будет…

«Все-таки я фарисейка! — подумала она, когда обе послушницы входили во врата обители. — Так и не сказала о своем искушении! Лари, бедная, думает, что она такая-сякая… А чем я ее лучше? Ничем!» Но у нее так и не повернулся язык, чтобы открыть подруге свою «страшную тайну».

В келье Дари подошла к окну и посмотрела на монастырский двор. Ее поселили на втором этаже жилого корпуса откуда был немного виден парк за стенами монастыря, слева — северная часть храма, справа — здание, где располагались трапезная и хозяйственные помещения. Под окном раскинула ветви роскошная глициния. Дари попыталась представить себе, как это — поселиться тут навсегда. Навсегда! Пугающее слово, по правде говоря… А ведь еще не так давно ее вовсе не пугала мысль о вечном поселении в обители Казанской Богоматери под Хабаровском — монастыре небольшом, не слишком богатом и куда менее ухоженном, чем обитель Источника, не говоря уж о разнице во внутреннем устройстве и монашеской жизни… Ей вспомнился стих:

«Я люблю эту бедную землю,
Потому что иной не видал».

«Так и есть! — подумала она. — Но, наверное, если бы дома у меня была своя семья… муж, там, дети… или хоть любимый человек… или если б я была нужна родителям… то я б и не задумалась, возвращаться или нет. А теперь что? К кому мне возвращаться? К нашим сестрам?..»

Дари с недоумением и даже с некоторым страхом думала о том, как и что она станет рассказывать им о монастыре Живоносного Источника. Скрыть свой восторг она не сможет, а если начнут расспрашивать, что ей понравилось, то… получится, ей понравилось многое из того, что в ее обители сочтут если не прямым нечестием, то уж точно чем-то не слишком подобающим монахам. Не будешь же рассказывать только о службах и ночной молитве! Спросят, например, о еде… и о чем рассказать? О салате из осьминогов? О рыбе в сметане? О свежем твороге и масле, о невероятно вкусных тушеных баклажанах или фасоли? О лукуме и других вкуснейших сластях? Об апельсинах прямо с ветки?.. Как отреагируют на это матушки, годами сидящие на картошке, пустых щах и пшенной каше?!.. А если зайдет речь о монашеских послушаниях, об уставе обители?.. Нет, все это совершенно невозможно! Даже если она будет рассказывать обтекаемо, скрадывать подробности, что-то скрывать… Но она не сможет так рассказать, не сможет, вот в чем дело! Она вообще за месяц жизни тут стала другой и прежней уже никогда не будет! Новая жизнь пела у нее внутри, и эту прекрасную свободу духа, свободу настоящей жизни в Боге, которую она вкусила здесь — разве вытравишь теперь, разве забудешь?!..

«Я уже не смогу жить в нашем монастыре. Никогда».

Но что тогда делать? Забрать вещи и вернуться домой? Хуже не придумать! В конце концов, маму легко будет понять, если она не выкажет по этому поводу никаких восторгов: у нее муж, двое детей, двухкомнатная квартира… Допустим, можно снять квартиру или комнату. Но для этого нужно найти приличную работу. Какую? Преподавать? Кому нужен в Хабаровске греческий? Смешно! Если где и преподают его, эти места наверняка уже заняты. А у Дари нет научной степени, а значит, ее могут взять только в школу. Греческий преподают только в редких школах с гуманитарным уклоном, а немецкий она уже почти забыла за три года, так же как и английский. Ну, а став уборщицей, вахтером или еще кем-то таким, не заработаешь денег на съем квартиры и самостоятельную жизнь…

«Наше православие на это и направлено, — вдруг подумалось ей, — создавать асоциальных и странных людей, которые, раз вкусив “церковной жизни” уже становятся непригодными для чего-то еще. Учеба не нужна, науки не нужны, диссертация не нужна, мирские знания не нужны, все это только питает гордыню и самомнение. Постись, молись, смиряйся, работай, “делающе своими руками”… Да и то отец Тимофей, вон, говорил, что даже не на всякой работе, которая не питает самомнение, можно работать: в киоске нельзя — там торгуют развратной литературой, в магазине продавцом лучше не надо — много искушений; где деньги развращают, где общение “не с теми людьми”… Получается — или иди в монастырь, или помогай где-нибудь при храме за гроши, полы мой и подсвечники чисти… Вот душеспасительная жизнь! Пройдет несколько лет, ты забудешь все прошлые знания, навыки, правила светского поведения, научишься ходить, опустив голову и бормоча молитву, отвечать “спаси, Господи” вместо “спасибо”, “помаленьку, спасаемся” вместо “да ничего” на вопрос, как дела… И даже если в какой-то момент постигнет разочарование в этой жизни, куда податься такому человеку? Он же совершенно выпал из жизни, ни для чего стал не пригоден, кроме вот такого “благочестия”! Он просто вынужден оставаться в этом замкнутом мирке, ему некуда идти… Точнее, есть куда, но чтобы опять найти свое место в нормальном мире, нужно прилагать большие усилия, нужна сильная тяга к другой жизни, к свободе… Много ли людей способны прилагать эти усилия, идти на риск, когда вот же, такой привычный мир, пусть даже и не такой радужный, как показалось поначалу, но все-таки “свой”… Так вот и воспитывается “благочестивая паства”, так и выковываются “служители Господа”… А они Ему нужны — такие?..»

Остаться здесь, в Источнике? Но действительно ли она хотела бы остаться тут до конца жизни?..

Раздался удар монастырского колокола — пора было идти к вечерне. Дари вздохнула, повязала на голову платок и вышла из кельи. Когда она уже подошла к крыльцу храма, ее окликнули — это была мать Евстолия.

— Ну, как сегодняшний ипподром, Дари? — спросила она.

— Хорошо! — ответила девушка. — И Василий опять был лучше всех!

Тут она слегка смутилась и умолкла. Евстолия улыбнулась.

— А я вот хотела тоже тебя немного развлечь, — сказала она. — А то ты все с Лари да с Лари… Но вы по туристическим местам ходите, а как живут у нас обычные люди, ты ведь так и не видела вблизи?

— Нет, — мотнула головой Дари. — Но где же это увидишь? Это надо к кому-то в гости идти…

— Да, вот я и хочу тебя сводить в гости. Завтра у моей сестренки день рождения, пять лет, и мы всей семьей вечером собираемся, меня тоже матушка отпускает. Хочешь, пойдем со мной? Это тут недалеко, в Силиври.

Дари смотрела на монахиню в полной растерянности, а сердце ее застучало так, что перехватило дыхание. Пойти в гости… к нему!..

«Да, я хочу, конечно, хочу!»

Но ведь нельзя! Это же снова искушение! Причем хуже всех прежних!

«И что, никого там не будет, только его семья… и я?! Ведь это… Разве это возможно?!»

А если отказаться, мать Евстолия, пожалуй, обидится… Как объяснить ей отказ? Не скажешь же настоящую причину!..

— Спасибо, — проговорила Дари, чуть краснея, — но я даже не знаю… Так неожиданно… У меня и подарка нет для вашей сестры…

— Ну, пустяки какие! Фрося любопытная, расскажешь ей про Сибирь, про Хабаровск, про ваши пироги… Кстати, Лари говорила, ты пироги умеешь печь, вот и спеки пирог в подарок, как раз еще время есть!

«Я бы не прочь попробовать ваших пирогов!» — вспомнила Дари.

— А это… правда удобно? Я вам не помешаю? — сделала она последнюю отчаянную попытку свернуть с того пути, куда ее увлекал… дьявол или Бог?

— Ну что ты, Дари! — воскликнула Евстолия. — Наоборот, ты нам доставишь удовольствие! Правда-правда!

Дари отстояла вечерню сама не своя, а после ужина уже договаривалась с трапезничей матушкой Агафией, что придет рано-рано утром ставить тесто на пирог. Дари хотелось блеснуть и замесить настоящее тесто на опаре, но она все-таки решила сделать по быстрому рецепту, по которому тесто всегда получалось беспроигрышно. «Сделаю такое, — подумала она, — а то я давно ведь ничего не пекла, мало ли, не получится… Да и времени мало будет, потом же на ипподром…» Она сделала закрытый пирог с рыбой и большую ватрушку с творогом и курагой. Пироги получились красивые, румяные — хороший вышел подарок! «Фросе», — мысленно повторяла она, но на самом деле ее больше радовала не возможность сделать приятное этой незнакомой девочке, а то, что пирогов попробует «несравненный возница»…

Она была настолько взволнована и возбуждена в предвкушении вечернего похода в гости, что даже не слишком внимательно следила за происходящим на бегах, то и дело уплывая в свои мысли. Василий, впрочем, опять выиграл в двух забегах, а в седьмом пришел вторым. В перерыве после второго забега к ним пришел Григорий, принес по мороженому, и они поднялись на колоннаду и немного постояли, глядя на Город с высоты огромного цирка.

— Я вчера так объелась у вас в «Меге», что до сих пор есть не хочется! — смеясь, сказала Дари.

А потом перерыв кончился, и она отправилась смотреть на бега, но Лари не пошла с ней — осталась на колоннаде с Григорием, чтобы дорассказать о том, как она поступала в Университет и почему решила заняться именно генетикой, — а в следующем перерыве Дари уже не нашла их там. Лари вернулась к ней только к началу шестого забега, смущенная и румяная, и сказала, что они «чего-то совсем заболтались», да еще Григорий предложил ей выпить кофе, а отказаться было неудобно… Тут она сама оборвала все эти неуклюжие объяснения и впала в явную меланхолию. Воротясь в обитель, подруги разошлись на послушания, но уже довольно скоро в скрипторий зашла мать Евстолия, чтобы забрать Дари — пора было идти в гости.

И вот, теперь Дари смотрела на себя в зеркало, и ей очень хотелось расплести свою косу и сделать какую-нибудь «этакую» прическу, но она мысленно одернула себя: «Нет уж, хватит и того, что я иду туда! А то он, пожалуй, еще поймет, что я нарочно прихорашивалась, и подумает… что-нибудь…»

Но все-таки она вплела в косу красную шелковую ленту, которую купила сегодня в киоске на ипподроме, пока Лари пропадала с Григорием.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия