21 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День шестой (4)

Этот день был, наверное, самым ужасным в жизни Дари. Василий проигрывал забег за забегом, как будто впервые вышел на ипподром! Илария то и дело всплескивала руками и восклицала:

— Да как же это? Да что ж такое? Что он делает?! Как же так?!..

Дари порывалась сказать: «Это все из-за меня!» — но каждый раз не решалась. Она то и дело наводила подзорную трубу на Василия, пытаясь понять, что он чувствует сейчас. Его, впрочем, то и дело показывали на экранах: возница выглядел спокойно, только, пожалуй, был немного бледен. Дари же едва не лишилась чувств, когда на одном из поворотов у сфенды его колесница перевернулась; правда, сразу объявили, что ничего страшного с Феотоки не произошло, да он и сам тут же поднялся на ноги, но в первые секунды над ипподромом взметнулся пронзительный женский визг, а Лари в ужасе зажала себе рот обеими руками…

Трибуны ревели, свистели, топали ногами. Они, казалось, были заняты многоголовым живым существом, которое шевелилось, колыхалось и поигрывало мускулами под прозрачной кожей. Иногда целые ряды вскакивали и начинали размахивать руками, что-то крича, но за общим воплем ничего разобрать было нельзя. Длинные разноцветные полотнища с ободряющими словами то разворачивались, то снова пропадали.

— Неужели это из-за вчерашнего дня рожденья? — вскричала Лари, когда стало ясно, что Феотоки окончательно потерял шанс получить Великий приз. — Ты же там была, ну что он, напился, что ли? Объелся? Расстроился из-за чего-то?

— Нет-нет! — Дари помотала головой. — Мы вообще вина не пили, только сок и чай… Да и не объедались особенно… И не расстроился он вовсе, наоборот, все было хорошо! — тут она покраснела, но подруга, к счастью, этого не заметила: вокруг стоял такой шум, что приходилось кричать ей прямо в ухо. — Может, это от того, что он лег поздно…

— Лег поздно? — повторила Лари, возмущенно ерзая на сиденье. — Это ж как поздно надо лечь, чтобы такие последствия?! Это вообще всю ночь не спать надо!

Дари не ответила. Нет, рассказать об их ночном разговоре совершенно невозможно! Но что же теперь будет?..

В монастырь обе послушницы вернулись расстроенные. В двух кварталах от ипподрома им посчастливилось поймать такси, которое мало-помалу провезло их сквозь толпу. На улицах творилось что-то невообразимое: возмущенные болельщики шли сплошным потоком вдоль витрин, предусмотрительно закрытых металлическими жалюзи. Слышались крики, брань и глухие удары. Дари показалось — в толпе столько энергии, что она способна была сейчас запрудить Босфор или просто перейти его, даже не заметив воды от великого раздражения…

Таксист оказался сторонником синих, поэтому не ругался, но бурно торжествовал, то и дело выпуская руль и жестикулируя, и Дари мысленно молила Бога, чтобы им не попасть в аварию или не задавить кого-нибудь.

— А я так и думал, что этот молокосос срежется, всем говорил! А не ве-ерили, все почти на сторону красных переметнулись, ставки-то, ставки какие делали! Вот теперь их ставки, тю-тю! А вы, барышни, ставьте на Ставроса, вот увидите — он победит! Умные люди сегодня богачами стали!

Когда они выехали на набережную, Лари, сидевшая вместе с подругой на заднем сиденье, придвинулась к ней и сказала:

— Знаешь, а это даже символично, что он проиграл. Я ведь тоже свои бега проиграла. Схожу с дорожки, в общем. Займусь другим видом спорта.

— Ты о чем? — удивилась Дари.

— Не выйдет из меня монахини. Я теперь это поняла. И цветы я выращивать не хочу, и книги издавать не хочу, и по ночам молиться мне скучно. Хочу заниматься генетикой… и замуж выйти, — она залилась краской. — В общем, я сейчас прямо к матушке пойду и скажу, что все, выхожу из обители. Не место мне там. Конечно, опыт был полезный… может, пригодится еще… Но не мое это, понимаешь?

— Понимаю, — проговорила Дари. — Только… — она пыталась подобрать слова, — почему же проиграла? Может, наоборот, выиграла? Поняла себя, свой путь, чего ты на самом деле хочешь в жизни, это же важно! Знаешь… я ведь тоже, наверное, в обители не останусь. Нет у меня настоящего призвания к монашеству, как вот у матери Кассии, например, а без призвания как идти на такое?

— Так что же, ты домой вернешься? — Лари заметно огорчилась.

— Нет, — Дари смутилась, — я… хочу попробовать тут устроиться. Работу найду… Василий сказал — тут со знанием русского можно найти, даже преподавать где-нибудь…

— А что, тоже вариант! — Лари оживилась. — Ну вот, как на нас с тобой этот Ипподром подействовал, выманил из монастыря! — она засмеялась. — Вот мать Феофано удивится!

— Или не удивится, — пробормотала Дари.

Игуменья, с которой она в тот же день поговорила насчет продления визы, честно признавшись, что в монастыре вряд ли останется, но хотела бы устроиться в Константинополе, поскольку в Хабаровск ей возвращаться «некуда», действительно не удивилась. Правда, кажется, была немного огорчена, но помочь девушке с визой согласилась и даже сказала, что она вполне может жить в монастыре, пока не устроится там, где ей хотелось бы.

Дари между тем мучилась ужасными мыслями. «Что я за дура, как же я не подумала, что ему рано вставать, зачем было столько болтать с ним?! Что скажут госпожа Феотоки, Евстолия? Даже если ничего не скажут, все равно, наверное, будут думать, что из-за меня они лишились денег, квартиры для Василя, а они так надеялись, что он выиграет… А Фрося как огорчится! Она так им гордилась… Да и он наверняка расстроен, только виду не показывает! Теперь до следующих бегов, а что там на них будет, тоже неизвестно… Вот так сходила в гости, вот так накормила пирогами!..»

Евстолии полдня не было в обители. Когда Дари после разговора с игуменьей поинтересовалась у одной из монахинь, где сестра Василия, та ответила, что, узнав о его проигрыше, Евстолия тут же отпросилась домой, опасаясь, что с матерью случится «инфаркт или что-то в таком роде». Дари, услышав это, сделалась просто сама не своя, ушла в свою келью, упала на постель и разразилась слезами, а потом отвернулась лицом к стене и лежала, не слишком успешно пытаясь повторять Иисусову молитву, пока в дверь не постучали.

Это была Евстолия. Она села на краешек кровати и с улыбкой поглядела на Дари.

— Василь передавал тебе привет и просил не огорчаться. Он в воскресенье на службу сюда придет.

— Легко сказать — не огорчаться! — проговорила Дари, приподнимаясь и смущенно глядя на монахиню. — Все это так ужасно! Ваша мама, наверное, вся в расстройстве! И Фрося тоже…

— Да нет, все нормально! Фрося хвастунья, ей полезно получить по носу иногда, а то она уже всем своим друзьям уши прожужжала, какой у нее брат великий, — Евстолия засмеялась. — А за маму я испугалась было, как она отреагирует, но она ничего, поохала чуток, а так говорит: «Воля Божия, значит, так уж оно надо, не полезно ему так вот сразу до небес возноситься!» В общем, у нее более монашеский настрой, выходит, чем у меня. Я-то пороптала немного… Вот так и узнаёшь свои несовершенства, тоже полезно!

— Все равно простите меня! — воскликнула Дари. — Мне надо было подумать, что нельзя поздно засиживаться…

Евстолия взяла ее обеми руками за плечи и посмотрела в глаза.

— Ты ни в чем не виновата, Дари. Даже и не думай об этом, поняла? Мы все тебя любим и ждем опять в гости. С пирогами и без, — монахиня улыбнулась. — А сейчас пойдем-ка к вечерне, уже время.

И, точно в ответ на ее слова, с улицы послышался первый удар монастырского колокола.


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия