20 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День пятый (5)

Постепенно темнело, и на место солнечного сияния заступало сверкание разноцветных фонариков, придавая таинственное очарование обширным площадкам, уступами располагавшимся на берегу пролива, чье название уже много столетий было связано с Городом трех морей и двух континентов, невиданными богатствами, коварными политическими интригами, неслыханными торговыми выгодами и разнообразными развлечениями — от утонченных, вроде литературных вечеров в узком кругу, которые иногда устраивала императрица в том или ином из небольших дворцов, живописно разбросанных по берегам Босфора, до самых простонародных, вроде поедания жареной рыбы в прибрежных ресторанчиках под задорную музыку. Конечным пунктом круиза всегда было то или иное место на берегу пролива, оборудованное несколькими площадками для танцев, ужина, кофе и чая со сластями, игры в шахматы, шашки и нарды, бесед и созерцания окружающих красот, а то и сладкой дремы в шезлонгах или гамаках. Евдокия очень любила эти круизы за их неформальную обстановку и романтику — сначала морское путешествие, потом восхитительный рыбный ужин, танцы, болтовня и всякие милые развлечения, а под конец, уже в полной темноте, фейерверк над ночным Босфором…

Перед ужином императрица снова пообщалась с разными гостями и гостьями, которые, по ее представлениям, могли «чувствовать себя заброшенными», а после ужина начались танцы. Евдокия ожидала их с чуть большим нетерпением, чем обычно, потому что на этот вечер у нее было приглашение на танго от Киннама.

Танго всегда казалось дерзким танцем даже Евдокии, но она любила его еще со школьных времен, когда ее часто называли «царицей танго» — так лихо она отплясывала его на школьных балах. Константин же в первые годы тихо бесился, когда августа танцевала его с кем-то, кроме него самого, а поскольку постоянно танцевать с ней он не имел возможности, то танго он терпеть не мог. Кажется, он так до конца и не воспринял объяснения августы, что этот танец возбуждает ее вовсе не в том смысле, который мерещился ревнивому взору императора… Впрочем, ее кавалеры всегда были предельно корректны — о, разумеется, могло ли быть иначе! — и в конце концов вся эта доведенная до автоматизма последовательность движений утратила для Евдокии былую привлекательность. В последние годы августа все больше любила медленные танцы, во время которых можно было вести беседу, получая дополнительное удовольствие. Танцуя танго, разговаривать было затруднительно, а удовольствие… для его глубины чего-то не хватало. Нет, бывали партнеры, танго с которыми превращалось в романтическую игру или лирическую импровизацию, но… порой ей хотелось чего-то более захватывающего. Правда, вспоминая, как после одного зажигательного танго она столь неосторожно пошутила, что едва не лишилась императорского венца, Евдокия мысленно одергивала себя: конечно, «большее», о чем она иногда мечтала, теперь уже не было чревато таким искушением, но все же некоторые представления об аскетике подсказывали ей, что лишний раз рисковать не стоит.

Когда великий ритор пригласил ее на танго, она вдруг сообразила, что еще никогда не танцевала его с Киннамом, и это, с одной стороны, даже удивило ее — в самом деле, почему он всегда приглашает ее только на вальсы? — а с другой, возбудило любопытство, смешанное с предвкушением — как же это будет? Однако Евдокия совсем не ожидала, что это будет так.

Ее учитель танцев называл танго «танцем настроения», танцем интуиции, который может стать «истинным танго» не просто при согласованной и безупречной технике движений, но лишь в том случае, когда удалось станцевать творчески. В юности Евдокия любила вести игру с партнерами по танцу, словно поддаваясь их настроению, а затем неожиданно показывая, что это ничего не значило, но сначала это были еще во многом детские и наивные игры, а потом у нее не оказалось времени, чтобы дойти до чего-то более серьезного.

Тогда все произошло с головокружительной быстротой: объявление о грядущем выборе невесты молодому принцу произвело в семействе Евдокии страшную суматоху — о, да, господин Вангелис всегда был тщеславен и нередко повторял, что его дочь ждет великое будущее, а дочь, смеясь, цитировала ему в ответ слова героини одного английского романа: «От единственных детей всегда ждут слишком многого; пока переделаешь все, чего от тебя ждут, успеешь умереть!» После школы она поступила на романское отделение филологического факульета Эфесского Университета, запоем читала европейскую классику, учила языки и мечтала о карьере то ли переводчика, то ли гида — Евдокия любила Эфес и могла часами рассказывать о его истории и достопримечательностях. Она и не помышляла, что доучиваться ей придется уже в столице мира… Не помышляла даже тогда, когда почти шутя прошла несколько ступеней предварительного отбора для участия в смотринах, все еще не веря, что это может обернуться чем-то серьезным… пока ей не вручили билет на самолет до Константинополя, куда она должна была лететь, чтобы красивый молодой человек, с виду такой серьезный, сдержанный и задумчивый, известный ей лишь по фотографиям и телетрансляциям, мог выбрать себе спутницу жизни из прекраснейших девушек Империи. Когда родной Эфес скрылся в голубой дымке под крылом самолета, Евдокия, наконец, окончательно осознала, что происходит, и не на шутку испугалась. «Выйти замуж за принца» из сюжета веселой сказки или исторического фильма вдруг стало превращаться в реальность ее собственной жизни, и она, достав из сумочки зеркальце, посмотрела на свое отражение и растерянно подумала: «Что, если он и правда меня выберет? А я его и не знаю совсем! По телевизору он выглядит всегда таким пай-мальчиком… небось, в школе был скучным зубрилой!.. И что, я должна буду в приказном порядке полюбить его?! Абсурд какой-то!.. А потом скоро и замуж?..» В уме поплыли обрывки теленовостей, репортажей с придворных приемов, торжественных мероприятий и балов, документальных фильмов из истории двадцатого столетия, августы в сногсшибательных платьях и восхитительных украшениях… Неужели она может стать одной из них, одеваться в такие платья, жить во Дворце на знаменитом мысу, встречаться с президентами и королями, пить вино с канцлерами и их женами, танцевать на балах с мужчинами, чьи имена мелькали в разделах великосветской хроники?..

«Нет, этого не может быть!» Евдокия убрала зеркальце в сумку, пожала плечами и подумала: «Ну, по крайней мере, посмотрю на столичные красоты!» Но все, чего «не могло быть», случилось с какой-то сказочной неотвратимостью. Впрочем, действительность далеко не во всем оказалась такой, как воображала Евдокия. К счастью, принц, как выяснилось, не всегда был серьезным «пай-мальчиком», с которым она поначалу боялась соскучиться, и полюбила она его не «в приказном порядке», но, тем не менее, жизнь во Дворце имела свои не слишком приятные для Евдокии моменты, а прежде чем юную августу выпустили «на подиум» к президентам, королям и министрам, ей пришлось пройти весьма суровую школу воспитания и усвоить много новых правил жизни. Самое главное из них заключалось в том, что известная максима о Юпитере и быке имела и обратную сторону: «Что позволено быку, то не позволено Юпитеру». Это касалось многих вещей, в том числе и танцев: византийская императрица не могла себе позволить играть в такие игры, какие нередко любила затевать эфесская девчонка, — и ни один танец не показывал эту разницу так хорошо, как танго. Танцуя его, августа чувствовала восхищение своих кавалеров, но ясно ощущала и барьер, всегда стоявший между ними, никогда не позволяя отдаться музыке и танцу до конца. А самым обидным для нее было то, что и с собственным мужем она не могла станцевать «истинного танго», поскольку Константин не любил выражать чувства на публике. В первые годы их совместной жизни она иногда сердилась на него за «излишнее пуританство», но постепенно привыкла: ведь наедине с ней он отнюдь не был пуританином, а в целом по жизни и так позволял ей многое, чего более суровый муж, вероятно, не потерпел бы. Ну, а танго… в конце концов, это всего лишь танец! И постепенно она забыла о тех головокружительных ощущениях, которые получала от него в ранней юности.

Думала ли она, принимая приглашение Феодора, что не только вспомнит о них, но ощутит и нечто такое, чего ей никогда не приходилось испытывать! Когда они закружились по площадке в приглушенном свете фонариков, под небом, где все ярче сияли звезды, августа сразу ощутила, что Киннам начал импровизировать — правда, совсем чуть-чуть и как бы ненавязчиво. Но стоило ей ответить на эту легкую импровизацию и показать Феодору, что она приняла его приглашение к творческому танцу, как остановиться уже стало невозможно. Все ее чувства поневоле обострились, она старалась уловить его настрой, попасть в задаваемый им ритм, но настроение, читавшееся в его танце, одновременно опьяняло и пугало ее: страсть и желание — она ясно ощутила этот посыл, и ей впервые пришла мысль, что в отношении к ней великого ритора может таиться не просто восхищение и та легкая влюбленность, которую к ней питали ее постоянные поклонники, но что-то гораздо более сильное и глубокое… Прежний умный и галантный собеседник с тонким чувством юмора, нередко удивлявший Евдокию своей проницательностью, порой безудержно веселый, но при этом всегда корректный, как того требовали приличия, вдруг открылся перед ней с другой стороны: августа ощутила, каким страстным и в то же время невероятно нежным, уверенным в себе и одновременно предупредительным, неукротимым и восхитительно дерзким может быть этот мужчина — и танец с ним внезапно превратился в балансирование над пропастью. Рассудок говорил Евдокии, что во всем этом есть что-то неприличное, что-то преступное, идущее против всех правил, разрушающее все преграды… Но она впервые за много лет танцевала танго, не ощущая никакого «привкуса корректности», и это было настолько волшебное чувство, что августа даже не попыталась восстановить сметенные внезапным вихрем барьеры, успокоив себя мыслью, что «это всего лишь танец» и в любом случае она может пожурить Феодора за такое «хулиганство» потом…


Но потом оказалось, что никакие упреки уже невозможны. Сила экспрессии, которую Киннам задал танцу, была такова, что он превратился почти в чистую импровизацию: великий ритор вел — и августа следовала за ним, совершая такие движения, о каких еще за мгновение до того и не помышляла, он предлагал — и она не отказывалась, он был дерзок — и она уступала, он смотрел ей в глаза — и она улыбалась ему… Как же можно было после этого упрекнуть его в чем-либо, если она сама поддержала его во всем?! Оставалось только сделать вид, будто ничего не произошло… Но, собственно, что произошло? Ведь это танго! Всего лишь танец, который и положено танцевать с экспрессией… Разве из этого следует что-нибудь большее, что может продолжаться, когда смолкнет музыка?..

Евдокия, впрочем, сама понимала, что немного лукавит. Если даже во всем этом и не было ничего «такого», оно все же могло там быть. Слишком тонкой была грань. И не потому ли муж начал ревновать, что почувствовал это?.. Но нет, все-таки это нелепо! Ведь она совершенно не думала ни о чем таком, что могло бы подать серьезный повод для ревности! А Феодор? Что означала его импровизация? Нечто особенное или, быть может, он всегда так танцует танго, с любой женщиной?..

Последнее предположение как будто соответствовало действительности: Киннам, казалось, не придал происшедшему никакого значения: они с августой отошли отдышаться и выпить соку, и великий ритор, как ни в чем не бывало, продолжил прерванный танцем разговор о стихах Аббаса Маалуфа, самого известного поэта Арабских Эмиратов за последние полвека. Евдокия слушала и с некоторым смущением думала, что даже не поблагодарила Феодора за «чудесный танец», но в то же время ощущала, что делать это теперь, пожалуй, поздно и даже неудобно — такая благодарность могла показаться двусмысленной…

«Но не слишком ли много я придаю значения тому, как он танцевал со мной? — подумала августа. — Как это глупо! Конечно, это ничего не значит. Нельзя же подозревать его в желании соблазнить меня! Как это было бы возможно?.. Все, хватит, я больше не буду об этом думать. Он просто подарил мне чудесный танец, мы оба получили удовольствие, вот и все!» Она решительно поднесла к губам бокал с гранатовым соком, словно собираясь запить смущавшие ее мысли и забыть о них, как вдруг с нижней террасы раздался женский вопль:

— Помогите! Они убьют друг друга!

Императрица узнала голос госпожи Враччи и быстро подошла к ограждению, за ней последовал и Киннам. Их взорам предстало зрелище, совершенно не вязавшееся с атмосферой великосветского вечера. Правда, мало кто из почтенной публики успел понять, что происходит. Внутри огромного светящегося и играющего всеми красками шара двигались две тени, причем сначала можно было подумать, что таков замысел светохудожников: нелепые черные фигурки на фоне распускающихся цветов, солнечных бликов, голубых морей и зеленых континентов. Правда, человечки явно дрались, и даже не особенно грациозно. За спиной одного из них болтались фрачные фалды.

— Луиджи! Франц! Что вы делаете?! Прекратите сейчас же! Боже мой, Боже мой! Разнимите же их, кто-нибудь! — плаксиво вскрикивала маленькая госпожа Враччи, простирая руки к дерущимся, словно те могли ее услышать.

Но гости, похоже, были приятно возбуждены зрелищем драки или попросту не верили в ее реальность — внутри шара она смотрелась как часть некоего аттракциона. Мужчины не спешили разнимать драчунов, да и непонятно было, как это сделать. Женщины даже начали обсуждать, кто кого поборет — вопрос тем более интересный, что соперники казались примерно равными…

Луиджи натолкнулся на Франца совершенно неожиданно. Тот стоял на площадке возле цоколя, где был водружен огромный светошар — недавнее изобретение столичных инженеров. Когда сгущались сумерки, шар включали и он начинал переливаться нежнейшими цветами, то изображая глобус — земли, луны, или других планет, — то рисуя на боку какую-нибудь картину, то взрываясь фонтанами света, озаряя всю окрестность. Одновременно шар испускал четыре потока лучей, направленных на ближайшие танцевальные террасы, причем на каждой создавалась собственная световая среда, пульсирующая в такт музыке. Но пока что шар был выключен, и Луиджи, не имевший о его предназначении никакого понятия, из любопытства подошел взглянуть на сооружение. Он был бы не прочь спросить у кого-нибудь, что это такое — но, разумеется, не у юного Меркеля!

— Ну что, господин Враччи, как вам отдыхается? — поинтересовался Франц.

В руке у него был большой стакан рома, к которому он поминутно прикладывался. Взгляд Франца уже не очень точно фокусировался на собеседнике — его серые глаза предпочитали более автономное существование. Правда, Луиджи также был не в лучшей форме: выпитое стояло в нем колом и сковывало движения, но никакой радости он при этом не чувствовал, скорее наоборот.

— Хорошо отдыхается, — ответил он, тяжело глядя на Меркеля. — Чего и вам желаю. Впрочем, — тут Луиджи слегка сощурился, — у вас сегодня, кажется, свободный вечер?

Франц вспыхнул и уставился на собеседника.

— Да, ее высочество нас сегодня оставила, — промолвил он. — Вероятно, у нее нашлись более важные дела?

— Неудивительно! — пробурчал Луиджи.

— Если для вас это не удивительно, то для меня, напротив, весьма удивительно, ведь мне был обещан вальс.

— Видимо, обещать было легче, чем исполнить?

— Я до сих пор не замечал у ее высочества легкомыслия в обещаниях, — веско заметил Франц и опрокинул в себя остатка рома.

«Неужели родители правы, — тоскливо подумал он, — и мне не нужно было даже думать об этой девчонке? Ей королей подавай или принцев, а отец не сегодня-завтра уйдет в отставку…»

— А я вот замечаю, — возразил Луиджи. — Ведь ее высочество и мне обещала быть сегодня здесь и танцевать Босфорский вальс.

— Этого не может быть, вы… лжете, — прошептал Франц.

— Я бы на вашем месте не был так резок в суждениях, — процедил Луиджи. — В любом случае сегодня мы в одинаковом положении.

— Это еще непонятно. Или ее высочество действительно очень занята, или… полагает, что спагетти — неподходящее блюдо для этих широт.

Госпожа Враччи, наблюдавшая издалека за разговором молодых людей, как ни старалась, поначалу не могла заметить ничего особенного. Луиджи и Франц перекинулись несколькими словами, после чего Меркель-младший поставил пустой стакан на гранитную ступень лестницы, и они с Луиджи поднялись на массивный цоколь светошара. Правда, фигуры обоих были как-то неестественно напряжены, но это можно было приписать действию алкоголя. Последним, что заметила Моника, был решительный жест, которым ее сын указал на небольшую дверку, ведшую в недра огромного серого глобуса, куда молодые люди и поспешили скрыться. Но — о, Святая Дева! — что же обнаружилось, когда шар внезапно включился и продемонстрировал всем творившееся внутри! Вдобавок ко всему, сооружение начало вращаться, и госпожа Враччи, даже подобравшись ближе, не рискнула бы прыгать внутрь.

— О, Боже! — воскликнула императрица. — Этого еще не хватало! Почему их не разнимут? Где же охрана?

— Высоким гостям после вчерашних гладиаторов явно недостает острых зрелищ, — с иронией сказал Киннам, — а вы хотите так быстро лишить их и этого, августейшая? Но думаю, тут нужно не просто разнять, а… — он быстро снял с руки часы и протянул их августе. — Вы не подержите, ваше величество?

Она взяла у него часы и ощутила прикосновение его пальцев к своим, как будто случайное… но от этого касания по телу Евдокии словно прошел легкий электрический разряд.

Феодор ловко протиснулся сквозь толпу зевак, быстро взбежал по каменной лестнице и, дождавшись, пока дверь поравняется с ним, рыбкой нырнул в недра сферы. Теперь можно было любоваться тремя черными тенями на фоне оранжево-золотого Африканского континента. Две тени заметно шатались, с трудом удерживая равновесие, но не прекращали обмениваться ударами. Франц оказался и сильнее, и опытнее, но Луиджи был настолько раздосадован, что лез напролом и не без успеха. Когда великий ритор появился на поле битвы, итальянец как раз повалил немца стремительным ударом головой в живот, уселся сверху и на секунду замер — очевидно, раздумывая, как бы половчее прикончить жертву. Феодор действовал быстрее. Схватив Луиджи за шею, он резко дернул его вверх, поставил на ноги и, развернув к себе, сжал его руку. Вскочивший было Франц получил легкую подсечку и снова свалился на пол, уже в полете услышав властный окрик Феодора:

— Вам что, жить надоело? Здесь электричество — это раз. Здесь императорская фамилия — это два. По нашим законам, вы допустили оскорбление величества! По крайней мере, этих законов еще никто не отменял, — добавил Киннам чуть тише. — Раньше такое каралось бичеванием, а то и смертью, причем не так и давно, каких-то сто лет назад. Сейчас, конечно, век гуманизма, но, поверьте, у вас есть шансы увидеть византийскую тюрьму изнутри!

Он говорил, не выпуская руку Луиджи, которую тот упрямо пытался высвободить. Однако хватка у великого ритора была совершенно железной, а когда молодой человек, напрасно дернувшись несколько раз, попытался толкнуть Киннама в грудь, тот поймал за запястье и стиснул другую его руку.

— Пустите! — Луиджи скрипнул зубами. — Вы не смеете!

— Я охотно отпущу вас, господин Враччи, — тихо произнес Феодор, — но сначала я должен сказать, что вы ведете себя неразумно, — Киннам сжал руки юноши так, что тот охнул от боли. — Запомните хорошенько одну нехитрую истину: поведение женщины не всегда отражает то, что она думает на самом деле.

— Д-да? — спросил молодой человек заплетающимся языком.

— Будьте уверены!

— По вашему собственному поведению… этого не скажешь, — пробормотал Луиджи.

Несмотря на хмель, гудевший в его голове, он осознал, что сболтнул дерзость, и смутно подумал, что ему, пожалуй, сейчас придется плохо… Но Киннам внезапно выпустил его руки и, усмехнувшись, ответил:

— Возможно. Но я ведь могу ошибаться.

Тем временем Франц поднялся на ноги и, исподлобья взглянув на Феодора, очевидно, счел за лучшее не лезть в бутылку подобно Луиджи и начал отряхиваться.

— В чем, собственно, дело? — примирительно поинтересовался Киннам, оглядывая молодых людей.

— Он утверждал, что ее высочество обещала ему Босфорский вальс, — сердито пробурчал Франц, которого драка, кажется, почти протрезвила. — Меж тем, она обещала его мне!

— Правда? — удивился Феодор. — И когда же было дано это обещание?

— Сегодня утром!

— Прошла вечность, это не в счет. А вам, господин Враччи?

— Два дня назад, — проговорил Луиджи, потирая себе запястья и растерянно глядя на Киннама: он не ожидал, что великий ритор настолько силен.

— Это вообще доисторический период, подавно не имеет значения, — махнул рукой Феодор. — Видите ли, молодые люди, ум девушек, особенно юных, устроен несколько иначе, чем вы полагаете. Они часто не придают никакого значения тому, что вам кажется очень важным. И наоборот. По крайней мере, до восемнадцати это всегда так. Тем более до двадцати пяти. И уж совершенно обязательно — до тридцати… с хвостиком. Дальше — по-разному.

Когда все трое вывалились из шара, госпожа Враччи бросилась к великому ритору:

— Ах, господин Киннам, благодарю вас! Вы наш спаситель! — она взглянула на Луиджи. — Ну, что стоишь? Иди умойся и приведи себя в порядок! Какое безобразие! Я потом с тобой поговорю, — она снова обратилась к Феодору. — Спасибо вам, мы теперь у вас в долгу!

— Что вы, что вы, госпожа Враччи! — весело воскликнул Киннам. — Какие долги? Забудьте об этом немедленно, все это сущие пустяки!

— Нет уж, не скромничайте! Вы тут единственный настоящий мужчина, как оказалось! — она сердито взглянула на зрителей, которые уже начали расходиться. — Остальные даже не подумали внять моим мольбам о помощи!

Ее слова заставили зевак, особенно мужского пола, ретироваться еще быстрее, и через минуту вокруг уже никого не осталось, только юный Меркель, стоя неподалеку, пытался привести в порядок свою одежду — но его белоснежная рубашка после знакомства с пыльными световодами была безнадежно испорчена, а на скуле наливался огромный синяк. Еще через полминуты подбежал какой-то молодой человек в синей униформе с надкусанным бутербродом в руке и несколько мгновений в изумлении взирал на светошар. Когда в очередной раз в поле зрения выплыла открытая дверца, механик — очевидно, это был именно он — охнул и бросился к стоявшей невдалеке маленькой будке, где, по-видимому, находился пульт управления. Через несколько секунд шар погас, перестал вращаться, и механик торопливо залез внутрь.

— Франц! Франц! О Господи, где же он?! Мой дорогой мальчик!

Услышав голос Ангелы Меркель, Киннам поспешил распроститься с госпожой Враччи — выслушивать благодарности от матери Франца ему совершенно не хотелось! — и возвратился к августе, которая смотрела на происходящее с края танцплощадки. Кажется, она даже забыла, что держит в руке часы великого ритора, и когда Феодор, слегка разрумянившийся, с чуть растрепанными волосами и расстегнувшейся на три пуговицы рубашкой, подошел к Евдокии и с улыбкой взялся за ремешок часов, августа не выпустила его, но, восхищенно глядя на Киннама, горячо проговорила:

— Спасибо, Феодор! Вы повели себя как настоящий герой!

— Герой? — он засмеялся. — Что же тут геройского — разнять двух молодых и глупых петухов? По-моему, совершенно естественный поступок. Тем более, что они оба еще и напились… Не смотреть же, как они тузят друг друга у всех на виду!

Императрица и великий ритор стояли совсем близко друг от друга, держась за ремешок часов, который августа продолжала бессознательно сжимать в руке, и их пальцы почти соприкасались.

— Да, — сказала августа, — но ведь никого, кроме вас, не нашлось, чтобы совершить этот естественный поступок… А вы, оказывается, такой сильный, Феодор! Вы, наверное, запросто могли бы поднять драчуна и шмякнуть оземь…

— О, не знаю, способен ли я на такие подвиги, — улыбнулся Киннам, глядя в глаза Евдокии. — До сих пор мне приходилось поднимать на руки только женщин.

— Вот как! — проговорила августа, слегка краснея от такой неожиданной откровенности.

«А это, должно быть, приятно — оказаться у него на руках», — вдруг мелькнула у нее мысль, и тут великий ритор сделал мягкое, но решительное движение, чтобы, наконец, забрать у нее часы, их руки соприкоснулись, и августу внезапно охватило чувство какой-то опасности — такое же пряное и слегка пьянящее, как еле ощутимый запах духов, исходивший от Киннама. То ли от этого чувства, то ли от прикосновения его руки, то ли от всего сразу по ее телу пробежал трепет, но в следующий миг августе пришлось уже по-настоящему вздрогнуть.

— Что здесь происходит? — прозвучал совсем рядом за ее спиной голос императора.

Евдокия выпустила из пальцев ремешок часов и повернулась к подошедшему Константину. Великий ритор мгновенно представил, как они должны были выглядеть сейчас в его глазах, но это лишь вызвало у Феодора прилив адреналина.

— О, ничего особенного, — сказала Евдокия чуть насмешливо. — Луиджи Враччи напился и подрался с Францем Меркелем. Если б Феодор не остановил их, они бы неплохо изукрасили друг друга… точнее, Луиджи разукрасил бы бедного Франца!

— Подрался? — переспросил василевс. — Из-за чего?

— Петухи обычно дерутся из-за куриц, ваше величество, — заметил Киннам.

Часы уже снова были у него на руке, и теперь он застегивал пуговицы на рубашке. Но, увидев, как император чуть нахмурился, великий ритор добавил:

— Впрочем, я прошу прощения, такое сравнение тут вряд ли уместно! Следовало бы сказать, что рыцари имеют обыкновение драться из-за дам.

— Вы совершенно правы, господин Киннам! — раздался голос итальянского президента.

Джорджо, на чьем лице читалось явное неудовольствие, подошел к ним.

— Я должен поблагодарить вас, господин Киннам! — сказал он, обратившись к великому ритору, и сердитое выражение его лица сменилось на самую лучезарную любезность. — Моника уже рассказала мне о вашем благородном поступке!

— О, сущий пустяк! — улыбнулся Феодор. — Мне, право, даже неудобно, что это вызвало столько шума.

— Пустяк, не пустяк, но за мной, по меньшей мере, бутылка кьянти! — сказал президент не допускающим возражений тоном.

— Спасибо, не откажусь! — засмеялся Киннам.

Пока шел этот обмен любезностями, император всматривался в лицо жены, мысленно проклиная цветные фонарики, создававшие на террасах неверное освещение, — сейчас Константину хотелось направить в лицо Евдокии если не софит, то, по крайней мере, лампу дневного света… Но августа смотрела не на него, а на Джорджо, слушала его разговор с Киннамом и слегка улыбалась. Пожав Феодору руку, Враччи повернулся к императору, явно желая что-то сказать, но тот опередил его:

— Надеюсь, рыцарский турнир прошел для Луиджи без особых повреждений?

— Без особых, — ответил Джорджо, чуть поджав губы.

— Пожалуй, лучше нам оставить государственных мужей обсудить свои дела наедине, — сказала августа Киннаму, и они с Феодором снова отправились на танцплощадку.

Враччи проводил их глазами и обратился к императору:

— Мне все больше кажется, что наши матримониальные планы дали осечку.

— Отчего же? — возразил Константин, чуть приподняв бровь. — Пока я не вижу никаких серьезных препятствий для их осуществления. Да разве у нас были планы? У нас были всего лишь благие пожелания. Но мы ведь не можем навязывать нашим детям свою волю.

— О, да! — саркастически воскликнул Джорджо. — Я не говорил Луиджи о том, что хорошо бы ему подружиться с Катериной, не пугал его погибелью Феодосиева порта, а ты, конечно, тоже ничего не говорил своей дочери, и уж разумеется не ты посадил их рядом в Кафизме, все это вышло чисто случайно, не так ли?

— Конечно, случайно! А если и не так, разве между всеми, кто во время представлений сидит рядом, непременно возникают какие-то отношения? Но заметь, мой дорогой, что здесь отношения действительно возникли, и ради прекрасной дамы, как видно, уже ломаются копья.

— Вот именно! Только прекрасной даме, похоже, и дела нет до рыцарей, у нее какие-то свои развлечения. И, пожалуй, она не сильно огорчится, когда все мы разъедемся.

— Огорчится она или нет, мы узнаем только когда наступит час отъезда, а пока делать выводы рано.

— Смотря какие, — несколько мрачно отозвался Джорджо.

— Любые, любые, уверяю тебя.

— Нет уж, извини, — возразил президент. — Луиджи знаком с Катериной только пятый день, а уже из-за нее дерется. Я достаточно хорошо знаю его характер, чтобы сказать, что с его стороны отношения уже зашли, пожалуй, слишком далеко. Чего о ее высочестве, по-моему, не скажешь. И мне совсем не нравится перспектива такого развития событий, когда мой сын будет страдать из-за девушки, для которой он ничего не значит, и все только из-за того, что мы имели неосторожность затеять всю эту интригу. Не лучше ли было и не начинать?

— Я тоже достаточно хорошо знаю характер мой дочери и могу сказать, что утверждать, будто Луиджи для нее ничего не значит, будет слишком опрометчиво. Поэтому я бы посоветовал тебе, мой друг, запастись терпением. Женщинам вообще свойственно заставлять мужчин страдать, но я уверен, что Катерина не станет мучить Луиджи только из-за какого-то каприза или ради развлечения.

— Ты действительно в этом уверен? — Джорджо пристально посмотрел на друга.

— Вполне!

— Ну что ж, — сказал итальянец, как будто успокоившись, — подождем еще и посмотрим, что будет дальше.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия