19 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День четвертый (6)

В редакции «Синопсиса» нервничали с самого утра. Все началось с того, что пропал Стратиотис. Он прислал дежурному обещанный на сегодня материал из интернет-кафе, несколько раз отметил, что он не дома, домой не собирается и должен «исчезнуть» на некоторое время. В письме на имя главного редактора Панайотис проникновенно пожаловался на злую судьбу, на гонения против истинно верующих и на недостаточную охрану журналистского труда. Просил отпуск за свой счет. Извинялся. В общем, удивил всех и озадачил.

— Это черт знает, что такое! — восклицал на утреннем совещании главный, откинувшись на спинку кресла и потрясая кулаками от переполнявших его эмоций. — Ну, хоть бы на минуту зашел, сказал два слова — все ведь люди, все всё понимаем! Но нет! Вот не захочешь, а чертыхнешься, благо самый благочестивый сбежал… Да, сбежал! А кто будет дальше работать? Практиканты? Молодежь? Скоро Ипподром заканчивается, кто сделает обзор?

Представитель аналитического отдела пожимал плечами. Информационная группа закатывала глаза, «политики» изучали сводчатый потолок.

— Думайте! — приказал главный редактор. — Все темы Стратиотиса передаются в отдел политики, а вы уж там как хотите, так и разбирайтесь. Но все же, — тут «старик» понизил голос и почти по-родственному задал тот же самый вопрос, — что же с ним могло произойти?

Орхан предположил, что исчезновение Стратиотиса связано с недавней атакой на сайт. Вызвали начальника службы безопасности, но Борис только мудро улыбался и разводил руками. Заодно вспомнил дежурную историю о том, как пятнадцать лет назад разъяренные «синие» избили журналиста, не в добрый час вышедшего на улицу в красной редакционной кепке. После того случая логотип поменяли и корреспонденты стали носить серебристые жилеты «Пресса», чтобы никого не раздражать понапрасну.

Не добившись никакого толка, главный отпустил «охрану» и приступил к распределению заданий.

— Информация! — строго обратился он к представителю отдела новостей. — Что сегодня произошло на площади Схолариев? Не знаете еще? А я вот знаю. Драка там была, но какая-то странная. Выясните! Звоните повсюду, не сидите! И почему Кирик Ираклийский проехал у всех на виду в патриаршей машине? Что вообще происходит в Городе? К обеду должны написать хоть что-нибудь для сайта, действуйте!

Через три часа в отделе политики собрались все, кто имел к нему хоть какое-то отношение — около десяти человек. Не было только Мари, но на нее никто особо и не надеялся. Александр, уже пожилой и несколько заторможенный журналист, сидел в кресле Пана и пытался распределить темы самых срочных статей и репортажей. В комнате было сильно накурено, шумно и бестолково.

Репортаж о закрытии Ипподрома поручили писать Фоме — вовсе не потому, что ценили его больше других, а как «лучшему другу покойного». Шутка вышла мрачноватая, Фоме она не понравилась, и он поначалу отнекивался, ссылаясь на необходимость срочно заканчивать диссертацию.

— Нечего, нечего, — кричали Амиридису откуда-то из угла, — если б ты много думал о науке, не ошивался бы здесь каждый день!

Впрочем, Александр сказал, что Фоме на помощь нужно откомандировать Мари — пусть пишет о нарядах, прическах и эмоциях зрителей, — и ученый сразу успокоился, заулыбался блаженно. Что, впрочем, не мешало ему поминутно поглядывать на часы с некоторым волнением.

Получив задания, журналисты немедленно начали сплетничать, чтобы хоть немного оттянуть момент начала работы. Впрочем, сплетничали под благовидным предлогом, якобы из желания прояснить обстановку. Все говорили и кричали почти одновременно.

— Так что же произошло утром на этой площади? Кто что слышал? — поинтересовался сутулый немолодой господин, специалист по энергетическим рынкам.

— Дрались! Гладиаторы. Синие с красными.

— Да нет, говорят, синие с зелеными! И убили даже двоих-троих.

— С чего бы это?

— А ничего удивительного, видно, не поделили деньги за вечернее выступление!

— Или тренировались.

— Ребята, я вам точно говорю, что-то будет!

— А что с Кириком-то?

— Говорят, срочно возили во Дворец к августейшему.

— Это зачем же?

— Не догадываешься разве?

— Будет патриархом?!

— Конечно!

— Да, но место, как будто… занято!

— Так святейший попросился на покой! Его заставляли венчать принцессу с меркеленком, а он отказался наотрез! — уверенно заявил белобрысый Петр из церковного отдела. — Я точно знаю, у меня хорошие связи в патриарших покоях!

— Да ну? А Кирик что?

— Согласился, но при условии, что сначала обвенчает, а потом только примет патриарший посох. И сказал, что венчать лучше с этим… итальянцем!

— Ну хорошо, а что могло случиться с Паном?

— Да я вам точно говорю: прячется от ревнителей, — спокойно сказал Орхан. — Струсил, и все тут.

— Да ну, ерунда, — донеслось из угла. — Подумаешь, пошутил кто-то!

— Не скажите, — подал голос Фома. — Есть все основания полагать, что это работа кириковцев, а с ними шутки плохи!

— Это из-за трубной статьи? — меланхолично поинтересовался Александр, потирая натруженный размышлениями лоб. — Ну, возможно, возможно… Хотя так ли уж все это серьезно, как считает Пан? Честное слово, я бы страха ради православного не отказался от нашей дежурной чашки кофе в «Кофейке» или от стакана хороший мадеры в буфете!

— Видите ли, — начал Амиридис, ущипнув себя за нос, — в данном случае Пан, наверное, оценивает не опасность как таковую, а степень агрессивности оппонентов. А она действительно велика, что ни говори. При наложении на обычную августовскую неврастению, усугубленную жарой…

— А также практически полным воздержанием от алкоголя и, естественно, полным — от всех прочих прекрасностей! — расхохотался Петр. — Фома, мы все любим старину Пана, но согласись: он сейчас прячется от самого себя!

— Да, но… Ты же знаешь, «зилоты»…

— Гораздо менее опасны, чем исламские экстремисты, от которых, хвала Аллаху, наша Империя практически избавлена. И знаешь, почему?

— Ну?

— Потому что у «зилотов» нет запрета на спиртное. Да, конечно, агрессивности у них не меньше, чем даже у коммунистов, но во что она выливается на их собраниях? Покричат, попроклинают и… обязательно напьются, песни грустные запоют! Это вместо того чтобы решить, кто взрывчатку достанет, кто детонаторы, а кто выследит супостата, вдоль портиков бездуховно бредущего…

— Да уж, попробуй тут сказать, что вино это зло! — усмехнулся Орхан.

— Мы и не говорим! — воскликнул Александр.

— Мы что-то слишком много зато про него говорим, — заметил Петр. — Не перейти ли нам в другое место, простимулировать творческий порыв, так сказать?

Все присутствующие одобрительно зашевелились. Только Фома нахмурился и в сотый раз покосился на дисплей телефона. О чудо! — тот внезапно замигал и украсился изображением крохотного свитка: Мари сообщала, что уже ждет ученого внизу, подниматься в редакцию не хочет.

Это было крайне неожиданно для Фомы: Мари сама вдруг позвонила сегодня и сказала, что желает с ним погулять. Сбывалась его мечта, но сбывалась как-то странно, внезапно, хотя от этого, конечно, было не менее радостно. Открывались ворота в стене, с которой Фома так ничего и не смог сделать. Но что теперь? Военная хитрость? Засада? Может быть, из ворот выскочит стремительная конница и сомнет все и всех? Что ему делать, как себя вести? Строго говоря, Фома никогда даже и не был на настоящих свиданиях. С девушками ему не везло. Те, которые ему нравились, не отвечали взаимностью или, по крайней мере, вели себя не так, как ему бы хотелось. Женский язык оказался сложнее и загадочнее сирийских крючочков… Ах, да, еще та девушка в малиновом платье, дочь управляющего одного вифинского имения. Она очень понравилась Фоме, и он пригласил ее в местный театр. Как же ее звали?.. Уже не вспомнить. Девушка невыносимо долго одевалась и прихорашивалась, пока Фома стоял под окнами в нелепом шерстяном пиджаке и при галстуке. Мать торопила ее и злилась, кричала, что автобус ждать не будет… Он и не ждал! Следующий был через час, но на спектакль уже безнадежно опоздали. Правда, спутницу Амиридиса огорчило не это, а то, что дома ее наверняка выругают за такое разгильдяйство… Фома благородно предложил сохранить тайну, и они с девушкой убили вечер, бесцельно слоняясь по улицам провинциального городка, — скучнейший вечер в его жизни! Потом, кстати, пришлось изображать восторг по поводу игры актеров и музыки…

Но сейчас — Мари! Разве ему может быть с ней скучно? Впрочем, совершенно непонятно, как обернется эта встреча.

Девушка ждала его на мраморных ступенях. На ней было какое-то белое воздушное платье, кружева — Фома не смел особо любопытствовать. Зато обратил внимание на массивный золотой браслет с камнями, сверкавший на смуглой руке.

— Привет, Мари, рад тебя видеть!

— Привет. Пошли, — ответила она, глядя в сторону.

Быстро повернувшись, Мари пошла вперед, уверенная, что молодой человек не отстанет.

— А знаешь, нам поручили вместо Пана писать обзорную статью про Ипподром! — воскликнул Фома, чтобы прервать, наконец, молчание.

— Правда? — удивилась Мари, наконец, удостоив спутника взглядом. — А что же он сам?

— Исчез. Пропал. Похоже, прячется, и… Это из-за хакеров, я уверен.

— Ну уж! — хмыкнула Мари. — Я, правда, никогда не считала его настоящим мужчиной.

— А? Да, конечно… То есть, я не об этом. Это его дело, я не знаю, — пробормотал Фома в смятении.

Неужели она считает настоящим мужчиной его? Впрочем, это поспешный вывод.

— А куда мы идем, Мари?

— В Преторий конечно!

— Я… не знал. А почему «конечно»?

— Потому что я там никогда не была! Но очень хотела всегда.

— А, понятно, — сказал Фома, совершенно сбитый с толку.

Пожалуй, в тюрьму еще никто никогда не ходил на свидания… То есть ходил, но это было… Фу, ну и мысли лезут в голову!

Заметив, что Фома окончательно смутился, Мари расхохоталась, схватила его за руку и повлекла вперед.

— Ты любишь всякие ужасы? — поинтересовалась девушка. — Я обожаю!

— Ну, не то чтобы очень, но… это бывает интересно, — деликатно ответил ученый. — В Сирии мы однажды наткнулись на сторожевую башню семнадцатого века, доверху наполненную черепами. И, представляешь, на каждом была написана какая-нибудь буква! Сначала было непонятно, что с этим делать, но потом я предложил ввести эти буквы в компьютер, чтобы он подумал. И, представляешь, он начал составлять из этих букв сонеты Петрарки, один за другим!

— Ты шутишь? — спросила Мари, остановившись и строго подняв одну бровь.

— Конечно! — опять сконфузился Фома.

Они уже подошли к Преторию — страшной древней тюрьме, которую раскопали случайно в середине двадцатого века и превратили в музей. Правда, смотреть там особо было не на что: извилистые коридоры, сводчатые потолки, камеры со стандартным набором «неудобств». К тому же в Претории, как выяснилось, долгое время размещалось овощехранилище галерного флота, и запах лежалого картофеля, лука и свеклы, кажется, навсегда въелся в темные камни.

К великому неудовольствию ученых и даже несмотря на брезгливые замечания самодержца, предприимчивыми владельцами Преторий был превращен в туристический аттракцион. Помимо «исторических» камер там оборудовали Музей пыток, служители которого, по слухам, даже предоставляли желающим возможность испытать силу воли. Поговаривали, что в это место, как мухи на мед, слетаются странные личности со всего света. А вот коренные жители Константинополя сюда забредали редко.

Касса размещалась под красочным плакатом, изображавшим мужчину в рваной тунике, со страдальческим взглядом и спутанной бородой, прикованного к стене в окружении факелов, цепей и крючьев. Купив билеты и накинув специальные куртки — под землей было весьма холодно, — Мари с Фомой пошли бродить по подземелью. Яркое освещение, естественно, не делало интерьер более уютным. Фома скептически поджал губы, когда на пути оказалась «камера Мартина Исповедника», превращенная в часовню. Здесь горели свечи и висело несколько икон.

— Да, да, конечно, они всегда знают, где кто сидел, даже через полторы тысячи лет… — пробормотал Фома.

Но «темница митрополита Феолипта» его откровенно возмутила.

— Не было его здесь, это вранье! Он в Магнезии сидел, к нему туда Лев Ужасный посылал грамоты на подпись!

— Какие грамоты? — поинтересовалась Мари.

— А те, в которых он отказывался от монастырских имений, довольствия и всяких льгот. Ну, это длинная история…

Собственно Музей пыток располагался в двух больших залах. Здесь действительно было от чего содрогнуться! В витринах зловеще чернели разнообразные средства вызывания боли. О предназначении многих из них самостоятельно нельзя было бы догадаться, но цветные рисунки доходчиво объясняли, как и почему с помощью данной железки или деревяшки можно было достигнуть предельной откровенности в разговоре. На экране у прохода из первого зала во второй те же ужасы демонстрировались в виде фильма — правда, рисованного, без игры живых актеров. Были в экспозиции и хитроумные машины, реконструированные по старинным рисункам. Для пущего эффекта скрытые динамики транслировали приглушенные крики, по сводам метались изломанные тени и отсветы пламени.

— Нет, не хотела бы я здесь оказаться, когда все это действовало! — пробормотала Мари.

— Да уж, не самый приятный способ убить время.

— Впрочем, едва ли здесь пытали женщин. Что с нас взять?

— Всякое бывало, наверное. Но, в принципе, на дыбе, конечно, испытываются мужские качества, а не какие-нибудь еще.

— Интересно все же! — вздохнула Мари.

— Что интересно?

— Как вот это так — ты не хочешь выбирать боль, но должен ее выбрать!

В конце второго зала за длинным столом важно восседал полный мужчина в очках и в белом халате. Табличка рядом с ним объясняла, что за аттракцион «Проверь себя» нужно заплатить совсем небольшую сумму, но к нему допускаются только абсолютно здоровые люди.

— А как же вы можете увериться, что человек здоров? — полюбопытствовал археолог.

— Никак, мы верим на слово. Ведь вы себе не враг? Сердечники и эпилептики вряд ли согласятся на такой эксперимент.

— Что же, здесь действительно вздергивают на дыбу? — удивился Фома.

— Ну что вы, мы же цивилизованные люди! Просто подключаем симулятор боли, все научно, с компьютерным контролем состояния клиента.

— Не хочешь пройти испытание мужественности? — ехидно поинтересовалась Мари.

— Не знаю, никогда не думал о таком, — поежился ее спутник. — А в чем оно, собственно, заключается?

— Все просто, — воодушевился толстяк. — Вы выбираете пытку из списка, а мы создаем у вас полную иллюзию, что вы ей подвергаетесь. Это обычно занимает несколько секунд, реже минуты. При малейшем ухудшении самочувствия все немедленно прекращается. Правда, нужно подписать бумагу, что вы не больны некоторыми заболеваниями и согласны на испытание.

— Ну что, господин ученый, как у вас со здоровьем? — криво усмехнулась Мари. — Хотя, может, мне попробовать? Это может быть любопытно!

— Нет, что ты, что ты! — испугался Фома. — Такие игры вовсе не для женщин!

Повернувшись к служителю, он выпалил:

— А у вас есть что-нибудь восточное? «Четки боли»? Я, видите ли, востоковед, — объяснил Амиридис и натужно улыбнулся.

— О, да, конечно, вот, номер тридцать четыре, — отозвался мужчина. — Вам на какое время включить? Полминуты, минута?

— На две! — бодро заявил Фома. — Чтобы уж осознать, что это такое.

— Имейте в виду, компьютер может отключить стимулятор гораздо раньше!

— Не отключит, я выдержу, — заверил Фома.

— Это что еще за четки такие? — поинтересовалась Мари.

Ей вдруг стало неловко.

— Старый испытанный способ! — объяснил Фома. — На голову надевается веревка с узлами. И понемногу затягивается палочкой.

— А потом?

— А потом человек становится милым и общительным, или лопается в конце концов веревка, или…

— Или голова, — закончил специалист, поправив очки. — Садитесь!

Усадив испытуемого в страшное черное кресло и обвешав его датчиками, он осторожно закрепил у него на голове обруч с маленькой черной коробочкой и скомандовал:

— Вперед!

Ощущения, возникшие вслед за этим, почти невозможно было передать. Боль нарастала постепенно, но достигла апогея очень быстро, и Фома уже мог думать только о том, чтобы не закричать, не выругаться или не упасть в обморок. Все поплыло у него перед глазами, окружающее застлал какой-то лиловый туман, зрачки расширились…

Распорядитель не отрывал глаз от монитора, зато Мари смотрела на исказившееся лицо Амиридиса, мысленно ругая себя последними словами. Минуты показались ей бесконечными.


— Ну прекратите же! — воскликнула она, не в силах дождаться конца сеанса.

— Все-все, не волнуйтесь, — успокоил ее очкарик. — Ваш друг держался молодцом. Давление в норме, болевой порог выше среднего. Поздравляю!

— Пойдем отсюда, слышишь? — бормотала Мари, помогая освобождать Фому от датчиков и проводов.

Тот растерянно улыбался, не в силах сразу прийти в себя. Мари схватила его за руку и потащила прочь из подземелья. Он следовал за ней покорно, но вдруг спросил каким-то потусторонним голосом:

— Мари, кто подарил тебе этот браслет? Я тебе еще лучше подарю, честное слово! Я же не босяк какой-нибудь, а византийский ученый!

Выбравшись на раскаленную солнцем площадь, девушка дала волю чувствам:

— Идиоты! Кто только разрешил такое?!

— У нас все возможно, — пожал плечами Амиридис. — Туристический бизнес… Говорят, правда, что по ночам здесь действительно пытают особо желающих и за большие деньги!

— Странные у людей фантазии! — воскликнула Мари. — Ну, а теперь мы пойдем кутить, я угощаю. Тем более, что ты заслужил, — добавила она, бросив на Фому кокетливый взгляд.

— Ну что ты, у меня ведь есть деньги, — сразу надулся ученый. — А куда пойдем?

— В Галату. Там есть ресторанчик, где для Никосов всегда держат отдельный кабинет.

— Ну, пошли, — оживился Фома, вдруг осознав, что проголодался, — только, чур, я плачу!

Мари только весело хмыкнула. Они прошли по старому Галатскому мосту — чуду строительной техники, перекинутому через Золотой Рог почти двести лет назад, — смеялись, вдыхали ароматы разогретого камня, водорослей и рыбалки, которой вдумчиво занимались тут же, опершись на перила, многочисленные энтузиасты. Повсюду стояли садки с перепуганным уловом, ящики с хитрыми приспособлениями, корзины со съестным, а вокруг увивалось множество кошек. Фома рассказывал про Сирию, про раскопки в пустынях, про кислое молоко, которым угощают полудикие пастухи, про охотников за сокровищами и кочевников, не признающих имперских границ. Мари — про деревеньку в Киликии, где она когда-то жила с бабушкой, про длинные полосатые ковры, огромные яблоки и розовые вершины предутренних гор…

Мост продолжался на берегу неширокой дорогой, поднимавшейся по холму, заселенному в давние времена латинянами — купцами, мореплавателями и авантюристами всех наций. На берегу стояла стела, напоминавшая о том, что именно в этом месте турецкие воины в 1453 году спустили на воду свои корабли, перетащив их по суше в обход Галаты.

В конце моста Мари остановилась, подошла к перилам, и некоторое время смотрела на воду, откуда тянулись струны рыболовных лесок. Она переливалась внизу всеми оттенками зеленого, солнечные блики плясали на мелких волнах. С Босфора дул легкий бриз, такой приятный в жаркий день. Он трепал волосы девушки и подол ее платья. Амиридис повис на перилах рядом с ней.

— Прости меня, я плохая, я взбалмошная, — вдруг сказала она. — Зря я тебя в этот Преторий потащила!

Фома немного опешил, порозовел, и стал сбивчиво бормотать какие-то оправдания вроде того, что он и сам был рад, а лишняя доза адреналина не повредит и вообще терпение это добродетель…

Мари посмотрела на Фому исподлобья.

— А вот ты скажи мне: почему христиане не живут в соответствии со своими представлениями о добродетели?

— То есть как — не живут?

— Да так. Нам же говорят, что хорошо жить так и так. Что нужно исправляться, и для этого в храме каждый день совершаются богослужения, написано много книг и руководств… И что вообще идеал жизни — монашество. Но при этом почти все только кивают и продолжают заниматься своими делами, а в религию чаще глубоко вовлекаются или нездоровые люди, или неудачники, или даже откровенные прохвосты!

— Что значит «вовлекаются»?

— Ну, начинают ходить в храм чуть не каждый день, читают только духовное, беспрерывно думают о своих грехах, молятся с утра до вечера… Но ведь это как бы и правильно, если серьезно подходить? Почему же так живут только немногие?

— Ну, так в Евангелии и говорится про «малое стадо»…

— Это не ответ! К этому малому стаду себя каждый хочет причислить, а пастись с ним не хочет. Даже еще и смеются над «ненормальными» — мол, духовные слишком. Но разве Господь не всех пришел спасти? Вот тебя взять, к примеру. Ты чем только не занимаешься! Разве что не заметно, чтобы ты все время плакал о грехах. А ведь, небось, тоже собираешься душу спасти?

— Как тебе сказать… Чтобы спасти душу, нужно как минимум иметь, что спасать. Прежде чем ребенок станет специалистом в какой-то области, его сначала надо выносить, родить и вырастить. Так и с душой: ее надо вырастить и воспитать, иначе это будет не душа, а… недоносок, маломерка, негодная ни для чего. А для души, видишь ли, много что бывает нужно. Для моей сейчас нужна наука, журналистика, языки и всякая деятельность, отличная от молитвы… Хорошо, наверное, тем, кто может только на духовном сосредоточится, но они и живут в пустыне, и… их довольно мало, увы…

— Почему? Впрочем, да, сейчас вообще верующих становится меньше и меньше. Но меня удивляет, что многие умные, образованные люди — вот, даже… государь! — вроде бы и верят искренне, а при этом ведут светскую жизнь, которая, ведь правда же, не ведет к спасению? Почему так?

— Видишь ли, я не знаю точно, что ведет к спасению, что нет. Оно ведь не от нас зависит. Традиционная церковная жизнь, наверное, все-таки не для всех годится. Кто-то просто не хочет напрягаться, но очень у многих это охлаждение — от опыта. И я полагаю, об этом имеют право рассуждать только тот, кто сам попробовал жить в соответствии с древними правилами.

— И что же это за опыт, от которого охлаждение?

— В молодости почти все проходят через период бурной религиозной жизни, особенно люди думающие. Постятся по уставу, хранят ум, и прочее. Но потом замечают, что никаких особенных перемен не происходит. Исправления не получается. И тогда понимают, что все это благочестие, службы и так далее — всего лишь инструмент, а не содержание веры…

— Но ведь раньше люди считали, что это содержание и есть? Разве не так было?

— Раньше часто было так, да. Только очень уж все изменилось. Да мы теперь и не можем следовать обычаям, которые изобрели для себя монахи тысячу лет назад! А если кто думает иначе, тот лукавит или чего-то серьезно недопонимает. Думаешь, если священник служит по уставу и собирает паству каждый день к шести утра на заутреню, он как-то приближается к древним? Да ничуть! Уставы-то для всей жизни придуманы, а не только для той ее части, которую мы можем им уделить. У нас, конечно, многое упростили и привели в порядок в прошлом веке, но это только начало пути. Ну, хорошо хоть признали, что путь не один и не нужно всех в монастырь загонять. Вот Игнатий Кипрский в прошлом веке знаешь, что писал?

— Кто это такой?

— Мари, да ты что же, совсем ничего не читала, что ли? — удивился Амиридис. — Это великий святой, чудотворец, и жил совсем недавно, лет пятьдесят назад! Почитай обязательно, я могу тебе дать его проповеди. Так вот, он говорил примерно так, что раньше мы ходили по болоту: один прошел, других с собой позвал, они по его следам прошли и спаслись. А сейчас все по-другому. Нашел ты тропочку к Богу, так и иди по ней, ковыляй, ползи, хоть на четвереньках, но никому не говори, куда ползешь, все равно никто твоего пути повторить не сможет, каждому нужно свой искать.

— Но почему?

— Да потому, что вера стала очень личным делом, очень внутренним. Знаний накоплено много, опыта всякого еще больше, во всем приходится разбираться, одно принимать, другое пересматривать. А вся эта внешняя атрибутика — службы, крестные ходы наши — это хорошо, конечно, но для каждого в его меру. Видеть в этом содержание, а не форму, может только тот, кого содержание и не интересует совсем.

— А в чем же оно, содержание? — удивленно воскликнула Мари.

Она вдруг почувствовала что ее голова начинает идти кругом.

— В Боге, естественно, в чем же еще?

— И оно для тебя важно?

— Конечно! Бога нужно искать, учиться с Ним говорить и Его слушать. И совершенно независимо от своей замечательной «духовности». Потому и говорят, что самое важное — научиться ходить перед Ним в обыденной жизни. Правильно сказал один старец: «Если ты думаешь, что котлета мешает тебе быть с Богом, ты никогда не поймешь самого главного».

— А что же самое главное? — спросила ошеломленная Мари.

— Обожение.

— Обожение?

— Да. Тантум квантум… ну, то есть — настолько, насколько, как у Григория Богослова говорится: Бог вочеловечился, чтобы человек стал Богом, настолько же, насколько Бог стал человеком, то есть совершенно. Но… я бы, наверное, не хотел сейчас об этом говорить.

— Почему? Мне очень интересно, как такое может быть?

— Думаешь, я знаю? Или кто-нибудь знает? Могу только догадываться, что это бывает помимо нас, наших усилий, а может быть, и несмотря на них. Как теперь шутят: если больной действительно хочет жить, то медицина совершенно бессильна.

— «Молитву, наощупь нашедшую жилку канона»? — пробормотала Мари.

— Ты тоже любишь Екатерину? — сощурился Амиридис. — Она правильные стихи пишет, да…

— Но как же можно… стать Богом или частью Бога?!

— А как может существовать вечно то, что не стало Его частью? Ты не задумывалась? Потому и говорят что плоть и кровь царствия не наследуют. Но я думаю, тебе лучше с кем-нибудь духовным про это поговорить, с монахом, например, который ведет по-настоящему аскетическую жизнь. Видишь ли, это все действительно очень серьезно, а я не то чтобы не богослов, но просто боюсь сказать что-нибудь неуместное.

— Тогда, получается, бедняга Пан действительно в каких-то потемках блуждает… Не дошел еще?

— Понимаешь, — тут Фома слегка покашлял в смущении, — Стратиотис хороший, но он весь в прошлом и его жизнь еще не била промеж ушей. Надеюсь, станет мудрее со временем!

— Ой, ну только пусть его ревнители больно не бьют, — рассмеялась Мари. — Есть же другие пути для поумнения?

— Да не будет его никто бить. Надеюсь, — отозвался Фома. — Он сам себя каждый день наказывает, только непонятно, за что. Думаю, этот аванс ему зачтется, он может уже начинать грешить понемногу…

— Ну, пошли дальше, есть правда хочется! — воскликнула Мари, и они с Фомой быстро зашагали вверх по Галатскому шоссе. Вскоре оно ушло влево, вместе с основным потоком машин, и молодые люди углубились в тенета аккуратных улочек и переулков «Цареградской Европы», как важно величали этот район местные жители. Здесь действительно было чисто и красиво. Не то чтобы сильно чище, чем по ту сторону Золотого Рога, — просто в старых городских кварталах была заметна изысканная восточная неряшливость, рожденная снисходительным отношением к действительности. Коренной горожанин понимал, что в жизни есть вещи более важные, чем вымытый мыльной пеной тротуар. В Галате же царил настоящий культ чистоты, и это понимали даже бездомные кошки, не любившие переходить невидимую границу «запада».

Ресторан, куда Мари привела, наконец, Амиридиса, располагался в двух старинных проездных башнях. Крепостные стены Галаты во многих местах были разобраны, но сохранившиеся содержались в удивительном порядке и чистоте — во многом потому, что были бережно приспособлены для всяческих нужд.

Ресторанчик назывался «Петроградъ». Фома удивленно попятился, увидев вывеску, но через секунду рассмеялся:

— Не знал, что ты любишь русскую кухню!

— Да что ты, она здесь в основном турецкая, только названия русские, — объяснила Мари. — Но кое-что аутентичное действительно стоит внимания! Давай закажем рыбную уху?

— Давай! А откуда здесь взялся этот ресторан? Неужели сибирские предприниматели сподобились?

— Да нет, это эмигранты первой волны.

— Это которых в восемнадцатом году вытеснили за Днепр, в Турцию?

— Да. Воронежские казаки в основном и столичные аристократы. Только дворянам в Турции, конечно, не понравилось, и они к нам перебрались.

— Хорошие люди, веселые. Только возни с ними было много! — заметил Фома.

Обходительный седовласый господин приветливо раскланялся с Мари, улыбнулся ученому и проводил их в «кабинет Никосов». Это была просторная комната со сводчатым потолком, отделанная во вкусах русской Северной столицы — бронза, полосатые штофные обои, тяжелые фиолетовые гардины. Здесь было прохладно, пахло ароматными травами. Но сверкающий на августовском солнце Царьград за окном не давал, наверное, разыграться ностальгическим чувствам.

— Уха по-питерски здесь очень хороша, — объясняла Мари. — Предлагаю к ней взять армянский коньяк. Он здесь настоящий, никаких подделок, что уже редкость!

— Да уж, — хмыкнул Фома. — Я его никогда и не покупаю, а то слишком много повсюду «Арарата», можно подумать, вся Армения только его разливом и занимается.

— Ой, да что ты, — махнула рукой Мари, — это все крымская продукция, а турки не умеют коньяки делать.

«Ани» действительно был прекрасен. Подавший его официант вздохнул и, мечтательно закатив глаза, напомнил, что коньячное производство в Армении начали русские.

— Шустов-с! Это был человек, да!

— А что же, в Сибирском царстве сейчас не делают коньяк? Впрочем, что я спрашиваю! — мотнул головой Амиридис. — Там климат совсем не тот.

— Климат, скорее, для потребления коньяка, — пробормотал официант и тихонько вышел.

— Это для них больная тема, — весело объяснила Мари. — Они не любят Сибирь, считают, что там уже все не то и не так, как было раньше, во времена Российской империи.

— Но и к нам они только лишь снисходительно относятся, — заметил Фома. — Наша-то Империя еще дальше от их идеала!

— О, ты бы с их священниками поговорил! — воскликнула Мари. — Из Русской Колонии. Вот где настоящие консерваторы! Там есть такой отец Алексей Птицын, он всегда ходит в шерстяной рясе, с длинной бородой, и все ворчит на наших священников в сюртуках. Дескать, нельзя так ходить: и не положено, и прически у них не те, и вообще вид совсем не средневековый. «Пиджачники», мол, — девушка засмеялась. — Он даже патриарший куколь критикует, говорит — современное изобретение! Представляешь?

— Вот тут он, между прочим, прав! — оживился Фома. — Понимаешь ли, ведь форма куколя очень важна. Она развивалась в Сирии в таком направлении, чтобы…

— Ой, нет, нет, — Мари замахала руками и засмеялась. — Только не про куколь, а то ты с него целый вечер не слезешь, знаю!

— Да, это моя любимая тема, — потупился Фома. — Есть, знаешь ли, такие предметы одежды, которые аккумулируют мудрость веков…

— Купальники, например! — съехидничала Мари.

— Зря смеешься, эта штука была известна еще древним римлянам!

— Тебя не собьешь!

— Конечно!

— Хм, тебе бы с отцом Алексеем поговорить, он бы тебе живо все по полочкам разложил и устыдил за маловерие и модернизм. Но в общем, они, русские, безобидные, мечтательные очень, — сказала Мари, поддевая вилкой кусок ароматной осетрины. — Папа с ними давно дружит, на рыбной почве.

— Тогда за его здоровье! — предложил Фома, и они с Мари чокнулись крошечными рюмочками.

— Да, папа хороший, — рассказывала девушка. — Только работает очень много, все никак не может остановиться. Он не жадный, совсем нет, просто считает, что без его пригляда все пойдет не так и неправильно. И он чаще всего прав в этом, только… Знаешь, мне бы не хотелось так работать с утра до ночи, даже если бы мне работа страшно нравилась.

— Еще бы! — подхватил Фома. — Работа должна доставлять радость и как-то развивать, а если работать по восемь часов, какое уж тут развитие? Только придешь и спать бухнешься. По мне, так лучше чуть меньше получать, но чтобы голова была свободна для всяких мыслей, а то одуреешь.

— Эх, хорошо тебе! — вздохнула Мари. — У тебя уже все ясно и определено, а я так, в воздухе ножками болтаю. Если бы в деньгах нуждалась, то, наверное, давно бы уже работала изо всех сил или училась… А так хожу только пока вокруг да около, думаю.

— Думать — это хорошо, — возразил Фома. — Главное, придумать что-нибудь в итоге.

— Да я придумала уже, я ведь в Литературную Академию готовлюсь, занимаюсь с преподавателями. На следующий год хочу поступать.

— Дело хорошее! Я считаю, у тебя талант! Кстати, давно хотел спросить: если твоя семья так близка с августейшим, почему ты так редко берешь у него интервью? Ведь он даже бывает у вас дома?

— Ну, что ты! — грустно ответила девушка. — Разве можно приставать к человеку, который пришел в гости к другу, хочет расслабиться? Да и не так часто это бывает. А пользоваться знакомством, знаешь, как-то не по мне…

— Ну да, да, конечно, понимаю, — согласился Фома. — Хотя другая бы на твоем месте уже давно сделала карьеру!

— Да… — вздохнула Мари. — Вот и мама говорит, что нужно определяться в жизни. Если, мол, не нахожу себя в столице, то можно уехать в какую-нибудь Палестину, заняться благотворительностью, что ж деньги-то просто так копить? Только тогда уж замуж надо выйти. Ко мне даже сватался уже один человек… Только он не человек еще, так, мальчик почти, из очень знатной семьи… Но, в общем, ничего еще не понятно, — задумчиво сказала Мари, не замечая, как Фома едва не проглотил вилку.

На десерт подали нежные засахаренные фрукты и шербет. Фома сделал попытку спросить счет, но официант непонимающе заморгал.

— Да успокойся ты, — усмехнулась Мари, — все счета папе приходят, я здесь хоть каждый день могу обедать.

Когда молодые люди вышли на улицу, на Город уже опустился вечер, стало прохладнее, начинало темнеть. Медленно бредя по переулкам, Мари и Фома думали каждый о своем. Вдруг в одном месте девушка встрепенулась и потащила Амиридиса за рукав к проему между домами. Отсюда как на ладони был виден дворцовый мыс, София, Августеон со статуей Юстиниана…

— Смотри, смотри! — прошептала Мари. — Туда.

Поначалу Фома не видел ничего особенного. На Акрополь постепенно наползала сизая туча с Пропонтиды, предвестница душной ночи.

— Вот!

Внезапно крест на Великой церкви вспыхнул ярким золотом — последний луч солнца осветил его на полминуты, а затем скрылся, предоставив фонарям и мощным прожекторам бороться с южной ночью.

Фома проводил свою спутницу до самого дома. Это заняло почти два часа, путь был не близкий. Но им было весело гулять по ночному Константинополю, слушать далекие песни муэдзинов, вдыхать ароматы ночных кофеен и таверен.

Около самой виллы Никосов они с Мари долго стояли в темном закутке, весело болтая. Фома рассказывал смешные истории, Мари хохотала. Но вот, наконец, она посмотрела на часы и заявила: пора! Махнула рукой и побежала к воротам. Но потом внезапно остановилась и вернулась к Амиридису, который провожал ее взглядом, прислонившись к пыльному стволу дерева.

— Спасибо тебе! — тихо сказала Мари. — Хороший ты…

Она осторожно подняла руку и погладила Амиридиса по макушке, притянула к себе и поцеловала в лоб. Фома вздрогнул:

— Не надо, Мари, не мучай меня!

— Вот как? — вскинула брови девушка.

— Да, да, — торопливо забормотал Фома. — Я же все понимаю, ты влюблена в кого-то, а я так, просто вовремя попался на пути…

Мари замерла.

— Может, ты и прав… Но откуда ты все это знаешь?

— Я знаю! — воскликнул ученый. — Уж так получилось, что тут объяснять?

— А ты… поможешь мне избавиться от этого? Выбраться?

— Мари, я буду помогать тебе во всем, что в моих силах, но в своих чувствах ты должна разбираться сама. Иначе будет не помощь, а новое горе и новые вопросы. Неразрешимые…

Девушка грустно улыбнулась.

— Наверное, ты и в этом прав. Тогда еще раз спасибо!

Почти у самых ворот она обернулась, помахала рукой, прокричала:

— Спасибо за прекрасный вечер! — и скрылась.

В доме все уже спали. Пробравшись в свою комнату, Мари рухнула в кресло, опустила руки и задумалась на несколько минут. Потом достала мобильник, написала сообщение, выбрала из длинного списка адресата и нажала на передачу. «Отче, когда Вас можно видеть?» — спрашивала она. Девушка была уверена, что никогда не спящий синкелл отзовется почти сразу.

____________________

Иллюстрация Юлии Меньшиковой.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия