21 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День шестой (6)

Экскурсия по Дворцу для гостей Золотого Ипподрома всегда начиналась со Старой Магнавры. Этот дворец, как считалось, вел свою историю еще от Константина Великого и, что удивительно, сохранился едва ли не лучше всех древних зданий. Строители, обнаружившие Магнавру, поразились величию древней базилики. Хотя свод ее давно развалился, а золото с колонн было ободрано, величественная палата приемов будила воображение. Восстановление этого прекрасного здания, где некогда византийские императоры поднимались в клубах ладана вместе с троном к самому потолку на глазах изумленных иноземцев, послужило толчком к воссозданию всего Большого Дворца. Правда, Магнавра была первым опытом, и многое здесь было сделано исторически небрежно, в расчете на зрительный эффект. Были в ней и органы, и механические львы, и кричащие павлины — между прочим, точная копия настоящих, неведомо какими судьбами сохранившихся в семействе Палеологов. Императорский трон стоял в восточной части средней абсиды и напоминал ступенчатый алтарь. Тем более, что здание в плане было необычайно похоже на древнюю церковь. Рядом с троном стояло золотое дерево, на котором сидели золотые же певчие птицы, каждая со своим голосом. Гениальный механик, чье имя, как это порой случается, быстро забыли, сумел повторить хитроумное изобретение Льва Математика, и теперь многим казалось, что дерево так и стоит на своем месте с самого девятого века.

После Магнавры гостей всегда вели в бани Зевксиппа, где была собрана прекрасная коллекция античной скульптуры. Отсюда экскурсия через несколько малых выставочных залов следовала параллельно длинной стороне Ипподрома, к дальним кварталам Большого Дворца. Здесь гостей ждал блестящий Триконх с портиком Сигмы, названным так за форму, напоминавшую эту букву, построенные еще императором Феофилом в девятом столетии. К сожалению, не все строения Большого Дворца поддавались восстановлению. От многих остались только фундаменты и весьма приблизительные описания. Фундаменты, впрочем, можно было свободно обозревать. Они были бережно прикрыты стеклянными колпаками до лучших времен — которые еще неизвестно, настанут ли когда-нибудь.

Но Триконх и Сигма были тщательно воссозданы по старинным изображениям, сохранившимся в одной иллюстрированной рукописи начала десятого века. Здесь размещалась императорская коллекция живописи, где были собраны невероятные сокровища — от уникальных античных портретов до знаменитых греческих абсолютистов девятнадцатого века. Работы более современных художников были выставлены в Консистории.

На дворе Сигмы гостям демонстрировали древний фонтан с золотой шишкой наверху. По ней струились, вытекая из специальных отверстий, хмельной медовый напиток и три сорта вина. Жидкости, не перемешиваясь, собирались внизу в специальные вместилища. Каждый желающий мог здесь угощаться столько, сколько позволяла крепость его сложения.

Неподалеку располагался Музей мозаики. В нем можно было увидеть мозаичные полы шестого века, не так давно случайно обнаруженные в здании конюшни. Раскопки помогли выяснить, что на этом месте распологался древний перистиль, а потрясающе выразительные мозаичные сцены, бережно восстановленные, на несколько лет стали мировой сенсацией.

Закончилась экскурсия на этот раз в храме Богоматери Фаросской. Храм, правда, был построен в девятнадцатом веке, и о древнем дворцовом святилище здесь напоминало только название и местоположение, но здание получилось удивительно красивым. Внутри оно было сплошь отделано наборными мраморными панелями со вставками из золота, серебра, драгоценных камней. Особое внимание всегда привлекал прекрасный реликварий, стоявший в южном приделе, сделанный из ценных пород дерева с инкрустациями — увы, практически пустой. Только небольшая частица Животворящего Креста была видна в одном из отделений. Гиды, конечно же, не скупились на яркие краски, описывая разграбление Города крестоносцами, которые вывезли все святыни во Францию…

После экскурсии гостям давали ужин в Золотом триклине, в сопровождении концерта народной музыки. Злые языки, правда, говорили, что эта музыка уже лет семьсот как сильно отуречилась, но большинство византийцев относились к этим разговорам с юмором: можно было сколько угодно заниматься досужими подсчетами процента той или иной крови, текшей в жилах подданных великой Империи, но сама Империя от этого не переставала существовать и, как много веков назад, словно магнит, привлекать гостей со всего света.

Ужин проходил в неформальной обстановке: гости переходили от одних столиков к другим, менялись местами, весело беседовали и шутили, образовывали группы и снова расходились; мужчины были без пиджаков, женщины в более или менее коротких платьях. Бурно обсуждали проигрыш Феотоки, было много недовольных; пошли разговоры о том, что Василия подкупили, чтобы прикарманить деньги болельщиков. Хотя в лицо императору такого, разумеется, никто не говорил, Константину пришлось предпринять кое-какие меры, чтобы по возможности ограничить распространение подобных сплетен — для этого достаточно было подключить нескольких нужных людей, которые могли ненавязчиво запускать в общество информацию, необходимую для успокоения горячих умов и болтливых языков. У самого императора было много куда более важных задач, чем утешение проигравших болельщиков. Он подсаживался за разные столики, вел легкие беседы, порой содержавшие очень весомые намеки, но временами не забывал поглядывать, что делают августа и великий ритор.

Евдокия развлекалась: у ее столика постоянно сменяли друг друга все новые желающие побеседовать с ней — как всегда, почти одни мужчины. Однако Киннама среди них не было: великий ритор понял значение утреннего подарка и вел себя соответственно, держась от августы на солидном расстоянии. Император даже пожалел, что не додумался раньше до такого простого способа поставить ректора на место — ни драк, ни дуэлей, все вежливо и культурно, как и должно быть в цивилизованном обществе. Хотя… возможно, Евдокия предпочла бы более старомодный способ выяснения отношений, если б узнала, что они с Киннамом стали их выяснять.

Накануне вечером, по дороге из Неория во Дворец, Константин спросил жену, как ей понравился круиз.

— Все было великолепно! — ответила она. — Если, конечно, не считать драки… Кстати, я говорила с Моникой, она была сама не своя, извинялась так, будто Луиджи поломал этот светошар или все ребра Францу! Пришлось ее успокаивать, — августа засмеялась. — А Феодор сказал, что драка была на почве ревности — какая романтика! Я сразу перестала негодовать на этих мальчиков. Знаешь, если эта твоя затея подружить детей провалится, мне будет очень жаль Луиджи!

— Как же вы нетерпеливы! Джорджо опасается того же, но я уверил его, что еще рано делать выводы. Ведь ты знаешь Катерину! Неужели ты думаешь, что она к Луиджи равнодушна?

— О нет, этого я не думаю!

— Надеюсь, ты не думаешь также, что он ей антипатичен?

— Нет, думаю, ей в нем что-то нравится, а что-то и нет… Я с утра рассердилась, когда она сказала, что не едет в круиз, а теперь, после этой драки, даже приходит мысль, что она их обоих нарочно обнадежила, чтобы раззадорить и посмотреть, что будет… Как и тогда в театре она позвала и Луиджи, и Феотоки в ложу, помнишь?

— Возможно, возможно, — пробормотал император, еле заметно улыбаясь. — Надо попросить Зизи, пусть она расскажет Катерине про драку, так, между прочим.

— А что, пожалуй! Интересно, как она отреагирует? Думаю, ей это должно польстить!

Константин искоса поглядел на жену и подумал, что ей ведь тоже, наверное, польстило бы, если б из-за нее кто-нибудь подрался…

— Евгений еще в десять прислал мне свиток, что она уже дома, не слишком задержалась в своих гостях, — продолжала августа. — В общем, пожалуй, я соглашусь с тобой, что Луиджи так или иначе зацепил ее. Во всяком случае, она его изучает, это точно. Иначе не стала бы общаться с ним так, как в эти дни.

— То-то и оно!

— Вот, ты уже радуешься, — августа чуть нахмурилась, — но боюсь, на самом деле это еще мало о чем говорит! Допустим даже, что он ей нравится больше, чем она хочет показать. Но ты же понимаешь, от симпатии до любви может быть очень далеко!

— А может быть и очень близко, — возразил Константин.

— Не знаю… — ответила Евдокия и умолкла, задумавшись.

Этот разговор отчасти успокоил императора: было не похоже, чтобы беседа с великим ритором на лайнере по пути в Город повлияла на нее так, как того опасался Константин. Сегодня весь день Евдокия улыбалась, шутила и выглядела вполне довольной — как, впрочем, и сейчас за ужином. Казалось, она не замечала отсутствия Киннама в ее окружении или, по крайней мере, нисколько от этого не страдала. Император все больше успокаивался и вскоре перестал взглядывать на нее так часто, как поначалу.

Однако на самом деле августа прекрасно видела, что великий ритор почему-то держится от нее на расстоянии, и это ее огорчало, хотя она и не подавала вида. Он не подошел к ней по окончании парада, чтобы поделиться впечатлениями или похвалить организацию зрелища, не подошел и после бегов, когда все бурно обсуждали провал Феотоки, а во время экскурсии по Дворцу шел где-то в хвосте. Такое поведение Феодора все больше удивляло императрицу, но рядом с мужем, в окружении гостей и свиты, ей было недосуг размышлять об этом. Теперь же эта странность не давала ей покоя: несмотря на непринужденное веселье и свободу общения, царившую за ужином, Киннам ни разу не подошел к ней, а большей частью молча сидел за столиком в противоположной стороне залы, недалеко от выхода на террасу, и потягивал вино, закусывая дарами моря и лишь иногда перекидываясь какими-то фразами с подходившими знакомыми. Что случилось, в самом деле? Уж не обидела ли она его ненароком?..

Евдокия вспоминала вчерашний круиз и не находила ничего, чем можно было бы объяснить сегодняшнюю «обидчивость» Киннама. Быть может, он проиграл слишком много на бегах?.. Но он еще до них, во время парада, походил на человека, которому сильно не по себе — августа успела это отметить, — а за обедом, напротив, уже выглядел куда более спокойно… Что могло случиться этим утром? Казалось бы, после вчерашней беседы на лайнере между ними должны были окончательно установиться дружеские отношения, и августа уже предвкушала интересное общение с великим ритором, — а он вдруг превратился в отшельника, сидит сиднем за столом и почти ни с кем не разговаривает…

Ей хотелось самой заговорить с ним, но к ней то и дело подходили все новые собеседники — кто поделиться впечатлениями от экскурсии, кто выразить удивление по поводу проигрыша Феотоки, кто рассказать какую-нибудь веселую историю… Евдокия рассеянно слушала очередной ядовитый рассказ Афанасия Цеца о жизни «парнасцев», когда к ее столику подошел Эрве Рокар и с чисто французской галантностью рассыпался в комплиментах по поводу прошедшей экскурсии.

— Рада, что вам понравилось, господин Рокар! — ответила августа с очаровательной улыбкой. — Похвалы таких людей, как вы, всегда особенно приятны, ведь ученые — народ привередливый, склонный все критиковать… Вот, кстати, вашему афинскому другу, похоже, экскурсия пришлась не по душе.

— Вы имеете в виду Феодора Киннама, августейшая? О, я сам ему удивляюсь! — воскликнул Эрве. — Из него сегодня просто слова не вытянуть!

— Да, Феодор нынче похож на ребенка, у которого вдруг отобрали любимую игрушку, — заметил Цец. — Уж не покинула ли его верная Каллиопа? Или Клио? Или обе сразу? Эти милые дамы иногда бывают весьма капризны и безжалостны!

— Скорее всего, именно это с ним и случилось, — согласился Рокар. — Остается надеяться, что какая-нибудь харита сумеет его утешить… — тут он внезапно сделал большие глаза. — О-о, но провидение сегодня перебрало лишнего!

Августа и Цец повернули головы и увидели, что к Киннаму за столик подсела госпожа Меркель. Очевидно, она хотела поблагодарить его за вчерашнее «спасение» ее сына, но мысль о том, что Феодор сейчас будет беседовать с этим «пифосом», вдруг показалась Евдокии совершенно невыносимой. Да, от этой хариты Феодора, пожалуй, надо спасать!

— Провидение действительно порой чудит, господин Рокар, — сказала она с улыбкой и поднялась. — Но, к счастью, это поправимо!

— Хорошо быть великим ритором! — меланхолично проговорил Эрве, глядя ей вслед. — Если попадешь в беду, прекраснейшие женщины мира бросаются тебя спасать…

— Хорошо, конечно, — не менее меланхолично отозвался Цец, — но только если потом могущественнейшие мужчины мира не открутят тебе башку! — он сделал глоток вина. — Тогда уж точно никакая риторика не поможет!

Француз вопросительно приподнял бровь.

— О, я ничего не сказал, дорогой господин Рокар! — наставительно произнес юморист, подцепляя вилкой кальмаровое колечко. — Ни-че-го.

Спасти великого ритора от Ангелы Меркель не составило для августы труда. Когда она подошла, лицо Феодора озарилось вспышкой радости, которую он, впрочем, постарался скрыть за дежурной вежливостью, немедленно поднявшись из-за стола и отвесив августе почтительный полупоклон, и Евдокия тоже обрадовалась — она поняла, что Киннам на нее не обижен, а значит, его нынешняя отчужденность вызвана иной причиной. Госпожа Меркель взглянула на императрицу с каким-то испугом и тоже поспешила встать, едва не опрокинув при этом стол. Августа знала, что это «вместилище пространное всякой добродетели» за глаза было не прочь посудачить о ее «легкомысленном» поведении, однако в лицо супруга канцлера всегда выражала лишь крайнее подобострастие.

— Ваше величество, — пролепетала Ангела, — какая это честь для нас! Я как раз хотела снова поблагодарить господина Киннама…

— О, вы вводите меня в смущение, госпожа Меркель! — улыбнулся великий ритор. — Послушать вас, я совершил двенадцать подвигов Геракла, а то и того больше! Право же, вчерашняя мелочь не стоит и воспоминаний! Не правда ли, августейшая?

— Я в очередной раз убеждаюсь, что вы очень скромны, Феодор, — весело сказала Евдокия. — Для человека с вашими талантами это большая редкость! — она взглянула на госпожу Меркель. — Как дела у Франца, дорогая Ангела? Надеюсь, он пришел в себя?

— Совершенно и вполне, ваше величество! Судя по его аппетиту… — но тут Ангела оборвала саму себя, сочтя, что такая тема слишком низменна для беседы с императрицей. — Благодарю вас, вы так внимательны! Я непременно передам ему, что вы интересовались его состоянием!

— Надеюсь, его моральное состояние на такой же высоте, как и физическое, — заметила августа и, взглянув куда-то в сторону, продолжала: — Но я что-то не вижу его за вашим столом. Разве он не остался на ужин?

— Ах, что вы, ваше величество, как можно было бы пропустить такой великолепный ужин и концерт! — воскликнула госпожа Меркель. — Просто Франц вышел немного проветриться на террасу.

— Да, на террасе сейчас хорошо! Но мне кажется, дорогая Ангела, ваш почтенный супруг что-то жаждет вам сообщить, он так умоляюще на вас смотрит!

На самом деле канцлер, напротив, возблагодарил небо за то, что его драгоценная половина наконец-то оставила его наедине с разнообразными напитками повышенной крепости, и если его взгляд о чем-нибудь и умолял, то, скорее, о том, чтобы «ангел» подольше не возвращался. Каково же было его разочарование, когда супруга торопливо вернулась к нему и огорошила вопросом:

— Что случилось, дорогой? Тебе нужна моя помощь?

— Мнэээ… — промямлил господин Меркель. — Помощь? Вряд ли, дорогая, ведь ты не пьешь ничего крепче вина!

— Ах, дорогой, как можешь ты так низменно шутить? — возмутилась Ангела. — Открой мне скорей, что случилось? Подумать только, ее величество была столь внимательна! Она изволила заметить, что ты хочешь что-то сообщить мне!

«О Боже, если б у королей все подданные были настолько простодушны, как легко им было бы управлять!» — подумал господин Меркель и ответил, пожав плечами:

— Разве лишь то, дорогая, что господин Киннам на твоем фоне плохо смотрится.

Великий ритор между тем с улыбкой сказал императрице:

— Благодарю, августейшая! Ангелы — действительно не слишком подходящее общество для смертных вроде меня. Я чувствую себя куда уютнее в обществе муз, особенно тех, что благоволят ко мне.

— Я так и думала, поэтому решила исправить эту небольшую ошибку мироздания, — улыбнулась Евдокия и села за столик напротив Киннама, который тоже опустился на свое место. — Но вы сегодня как-то всех игнорируете, Феодор! Что на вас нашло?

— Да так, ваше величество, накатили всякие раздумья… У писателей и ученых это, знаете, часто бывает.

— Да, такова уж ваша прекрасная доля! Но все же не стоит превращаться в «одинокого воробья на крыше»… Кстати, вы знаете, что у нас в нижнем парке недавно установили памятник вашим коллегам по перу?

— Да, я читал об этом, все хочу добраться посмотреть… Может, перед отъездом еще успею.

— О, так пойдемте, я буду рада сама показать вам его!

— Прямо сейчас? — Киннам взглянул на нее и тут же опустил глаза. — Боюсь, уже поздно, ваше величество.

— Ну что вы, Феодор, время детское! Гости еще долго тут будут чревоугодничать, — она засмеялась. — Право, пойдемте! Тепло, ночь чудесная, статуи освещены… Там у нас красивая подсветка фонтанов, мостиков… Вам должно понравиться как романтику!

— Вы правы, я романтик, — он усмехнулся и умолк.

Евдокия заметила, что он словно бы колеблется — почему? Неужели ему не хочется погулять по вечернему парку, посмотреть на памятник?! Не поздний же час его, в самом деле, страшит? Что за ерунда!

— Феодор, вы меня удивляете, — сказала она. — Что за нерешительность? Или, может, я вас отвлекла от важных мыслей? В таком случае я могу уйти! — в ее голосе зазвучала смесь кокетства и легкой обиды.

— Нет, что вы! — вырвалось у него.

— Тогда пойдемте!

Мысль о прогулке по ночному парку и о беседе с Киннамом очень понравилась августе, и Евдокии так захотелось ее немедленно осуществить, что в каком-то порыве она чуть прикоснулась к руке Феодора. Она ощутила, как великий ритор чуть вздрогнул, но его ответ прозвучал спокойно и весело:

— С удовольствием, августейшая, если вы действительно этого хотите.

— Ну, конечно, хочу! Я уже несколько минут вас уговариваю! Впору решить, что это вы не хотите, — сказала она, вставая.

— Я хочу, ваше величество, — сказал Киннам, поднимаясь вслед за ней, и его голос прозвучал так бархатно, что августа внезапно ощутила, будто ее омыло теплой волной.

Гости действительно не собирались расходиться, но, пожалуй, еще только входили во вкус. Император последние полчаса провел в компании Джорджо Враччи, дегустируя новый сорт киликийского муската. Впрочем, пешая прогулка по дворцовым залам и переходам, похоже, утомила президента, и он все чаще умолкал и начинал клевать носом. Заметив это, Константин, тоже порядком уставший от всяческих разговоров, предоставил другу беспрепятственно погрузиться в объятия морфея, а сам откинулся на спинку кресла и нашел глазами августу. Она беседовала с Рокаром, и императору вдруг подумалось, что среди ученых довольно много холостяков. Вот и этот француз тоже вроде бы не женат… С одной стороны, это даже традиционно: когда-то самыми учеными людьми чаще всего были монахи, а теперь хороший ученый, вероятно, должен быть своего рода монахом ради науки. Но, с другой стороны, многие из них далеко не монахи в личной жизни… Константин вспомнил слова Мари, что каждому мужчине иногда хочется обрядить свою жену в паранджу или запереть в гинекее, и чуть усмехнулся.

Рассеянно взглянув на сцену, где хор пел знаменитый отрывок из «Дигениса Акрита» про первую встречу Василия с Евдокией, император невольно прислушался к тому, что делалось за соседними столиками, где разговоры становились тем громче, чем чаще слуги меняли пустые кувшины с вином на полные.

— Нет, как хотите, но мне решительно непонятны эти песни про беззаконные поступки из-за любви! — донесся до Константина откуда-то сбоку знакомый женский голос, говоривший по-английски. — Право, если б не мой долг перед «Амфорой», я бы уже давно переехала жить в Германию. Вот где чтут моральные устои! А что у нас? Вот послушайте, это наша древняя народная песня — и о чем она? О том, как девица выпрыгивает в окно и уезжает с незнакомым ей юнцом! И это подается, как чудо любви, подумать только! Какая безнравственность! Я бы так никогда не поступила, даже если б меня умоляли всю ночь напролет!

«Хотел бы я поглядеть на того, кто стал бы это делать!» — подумал император: худая и плоская, как доска, длинноносая госпожа Тулиату была явно не из тех женщин, за которыми ходят толпы поклонников. Более того, за ней негласно закрепилось прозвище «селедка под шубой», и Константин знал историю его появления. Два года назад Анна безуспешно пыталась завести роман с Киннамом, и ей пришел в голову весьма оригинальный способ добиться желаемого: несмотря на решительное невнимание к ней великого ритора, она пустила слух, будто Киннам всячески домогался ее любви но, видя ее твердость, в конце концов предложил жениться! Неизвестно, как именно Феодор отреагировал на эту сплетню, зато спустя два дня, во время круиза по Босфору — вся эта история происходила на очередном Золотом Ипподроме — Эрве Рокар, играя после ужина в шахматы с ректором Смирнского Университета, известным ловеласом и не менее известным собирателем сплетен, в присутствии нескольких зрителей — француз был виртуозным шахматистом, и на его игру всегда приходили смотреть, — на вопрос, что ему известно о переменах в личной жизни его друга, ответил:

— О, я вас уверяю, Феодор не так скоро меняет свои вкусы, как это кому-то, быть может, хочется думать!

— А вы хорошо знаете его нынешние вкусы? — осведомился Папандопулос.

— Достаточно хорошо, — кивнул Эрве. — Например, я точно знаю, что он никогда не любил худосочную селедку, даже под шубой.

Госпожа Тулиату действительно имела слабость к мехам — они почти всегда присутствовали в ее нарядах, порой весьма некстати, — и прозвище прилепилось к ней намертво. Правда, глава «Амфоры» об этом, возможно, не знала и до сих пор иногда любила намекнуть, что «афинский донжуан» всячески старался склонить ее к пороку, но она проявила добродетельную твердость и устояла — правда, о предложении жениться уже не упоминалось. При всей нелепости подобных россказней — было, мягко говоря, трудно представить Киннама в роли поклонника такой женщины как Тулиату, — находились люди, принимавшие их всерьез.

«Наверное, это нелегко — постоянно быть объектом такого пристального женского внимания! — вдруг подумал император, вспомнив теперь эту историю. — Все же вряд ли Киннам способен так наслаждаться им, как Евдокия — мужским…»

Он глянул на жену и внезапно обнаружил, что ее уже нет за столиком, хотя буквально пять минут назад она вроде бы не собиралась никуда уходить.

— О, здесь почти все зависит от мужчины! — донесся между тем до Константина ответ сотрапезницы Анны Тулиату на ее филиппику против безнравственности; голоса женщины император не узнавал. — Например, вон, взгляните: на террасу выходит мужчина, рядом с которым… Вы меня извините, но я буду откровенна: рядом с ним меня просто размазывает по стенке! Удивляюсь, как это некоторые настолько уверены в своей твердости, что не боятся проводить с ним время наедине… и даже сами приглашают его! Вот где, поистине, скрывается высокая нравственность!

В голосе говорившей звучал явный сарказм, и император невольно повернул голову к дверям на террасу — чтобы увидеть, как августа с великим ритором покидают зал.


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия