22 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День седьмой (6)

Мари позвонила Фоме около двух часов, сразу после обеда. Ее голос звучал взволнованно и даже как будто заговорщически.

— Нам надо встретиться…

— Ну да, ведь за нами статья про закрытие Ипподрома! — бодро отозвался археолог.

— Про закрытие? Ах, да… Ну, это успеется. Ты удивишься, но сегодня есть темы поважнее. Только до завтра это большой секрет…

— Так давай встретимся у меня! Правда, там не особо чисто, должен предупредить…

— Ну, вот еще! Я же про работу тебе толкую, а не про гости!

Мари предложила встретиться во Дворце Муз, где уже заказала кабинет высшей категории.

— В редакции мелькать не стоит, а вот во Дворце хороший справочный отдел, он может понадобиться… Да, ровно через час.

Дворец Муз представлял собой комплекс зданий, разбросанных по уютному парку на берегу Босфора. Здесь было собрано практически все, чего может пожелать гуманитарий. Современные театры — большие и маленькие, — кинозалы, библиотеки, дорогие рестораны и уютные кабачки с эстрадами для выступлений, рабочие комнаты, где можно было трудиться в тишине, хранимой мягкими коврами… Сегодня здесь было многолюдно, играли сразу несколько спектаклей, а вот желающих собственно творить было немного. Мари заказала большой рабочий кабинет из двух помещений. В первой комнате одна из стен была прозрачной, и сквозь стекло был виден обширный зрительный зал, там явно играли что-то итальянское. В другой комнате окон не было, зато стоял большой стол с компьютером и мерцали экраны машин, подключенных к справочному отделу.

— Вот, полюбуйся! — Мари протянула Фоме записку, небрежно написанную пурпурными чернилами.

«Мари, это твой шанс стать знаменитой. Завтра новость будет известна всем, но твоя статья в “Синопсисе” должна появиться первой, рано утром. Редактору покажешь лист с моей резолюцией, он все устроит. Не болтай никому, пока не опубликуешь материал. Возьми своего бородача, наверняка справитесь…»

— Ну, дальше тебе не нужно читать!

Мари деликатно, но решительно вытащила записку из рук Амиридиса. Вместо нее она вручила ему разведсводку на желтоватом казенном бланке с обрезанными краями. Начав читать, Фома охнул и вытаращил глаза.

— Да-да! Это сенсация! — весело закричала Мари. — Мы должны выдать страницы три-четыре. Немного истории, немного сдержанной надежды, немного рассуждений о том, какой должна быть новая Московия, чтобы войти в семью культурных стран…

— Погоди, Мари, — промолвил Фома задумчиво. — Нам все-таки нужен помощник. Ни ты, ни я никогда не писали таких текстов, даже ничего похожего. Я не знаю тамошних реалий и плаваю в истории. Честно сказать, я даже статьи Стратиотиса почти не читаю — о, вот бы кто сейчас нам пригодился! Это его профиль.

— Ни в коем случае! — замахала руками девушка. — Во-первых, это пока тайна, во-вторых, он все сведет на эсхатологию и духовность, а этого не нужно!

— Согласен, но… Давай позовем хотя бы моего друга Сергия. Он держит, что называется, нос по ветру, у него русский дедушка, и вообще он… свой человек! Даже писатель отчасти. На твою славу он посягать не будет, не переживай.

— Я и не переживаю, — пожала плечами Мари.

— Вот и отлично! раз августейший допускает соучастие одного бородача, то и второй не будет тут лишним. До завтра он никому не проболтается, я ручаюсь!

— Ну, хорошо, звони ему, а я закажу третий прибор. Вообще-то неплохо бы перекусить для начала.

Стратигопулос появился неожиданно быстро — не иначе, развлекался где-то неподалеку. На нем были защитные брюки армейского образца, не особо свежие, но вполне еще приличные, и рубашка цвета хаки, застегнутая, несмотря на жару, на все пуговицы. Держался он уверенно и твердо — даже, пожалуй, нарочито твердо, однако распространял довольно отчетливый запах алкоголя. Не такой, который нарушает приличия, но все же громко свидетельствующий о том, что хозяину не так просто сейчас выглядеть молодцом.

Сергий, изящно изогнувшись, коснулся губами руки Марии. Та пробормотала вежливое приветствие. Сводку Стратигопулос пробежал, не допустив на лице никаких эмоций. Потом откинулся в кресле, поглядел в потолок и кивнул.

— Да, — сказал он, — там и правда что-то происходит. Говорят, из Московии уже передают несколько радиолюбителей. Впрочем, у них еще ничего не поймешь. Все шпарят песню про какого-то Волкодава. А тут такое…

— Ты представляешь, как об этом написать? Какую-то историческую канву? Политические перспективы? — порывисто спросил Фома.

Сергий кивнул.

— Только для этого нам понадобится пара бутылок коньяка, — сказал он. — И много кофе. Коньяк я, уж так и быть, беру на себя, а кофе, друзья мои, кофе остается за вами!

Угощение принесли быстро. Сергий действительно заказал за свой счет две бутылки дешевой «Метаксы». Фому при взгляде на нее несколько перекосило.

— Ничего-ничего! — подмигнул отставник. — Я с нее начал день, и как видишь, этот день неплох. Надеюсь, он неплохо и закончится.

Мари пригубила «Метаксу» исключительно из вежливости. Затем, поковырявшись немного в тарелке, вскочила и побежала в соседний кабинет.

— Я пока начну по своему разумению, — крикнула она, быстро защелкав по клавишам, — а вы посмотрите и продолжите.

— Правильно, — кивнул Сергий, — я всегда рекомендую такой способ совместного творчества.

Точным и легким движением опрокинув в себя рюмку, он поднялся и, подойдя к стеклянной стене, несколько секунд глядел на далекую сцену. В световом пятне извивались и размахивали руками Пьеро, Коломбина и Арлекин. В полной тишине их жесты и движения выглядели совершенно нелепо.

— Что ты думаешь об этом Ходоровском? Он действительно может там что-то сделать? — поинтересовался Фома.

— Может. Если не потеряет голову. И если осознает, что все нужно менять, что эта система не регулируется и не способна к эволюции. Правда, после этого будет большой соблазн пригласить царистов и устроить, наконец, ответный террор. Но это тоже тупиковый путь. Ему придется идти по проволоке в полной темноте. Никто ведь еще не попадал в подобное положение.

— Но что же мы тут можем пожелать, в таком случае? — задумчиво произнес Фома.

— Ну, как что? Для начала — чтобы там все обошлось без крови. Ходоровский же еще не в Кремле.

— Да, точно. Я все время об этом забываю, — рассмеялся Фома. — Просто столько было разговоров, что стоит только ему выйти на свободу, как вся красная власть рухнет…

— Очень надеюсь! — кивнул Стратигопулос. — Пренеприятное историческое недоразумение.

— Господа, идите, посмотрите, как я начала! — позвала Мари с порога комнаты.

— Сейчас. Выпейте с нами?

— Боюсь, мы так ничего не напишем!

— Какая ерунда! Именно так и напишем, появится творческий полет, — расхохотался Сергий.

Мари чуть поморщилась и подумала: «Хорошо, что тут вентиляция, а то мы задохнулись бы от коньячных паров…»

Вновь опрокинув рюмку, Сергий уселся за монитор и наморщил лоб. Потом неспешно снял часы, закатал рукава, и принялся за дело. Писал Стратигопулос мастерски — живо, смело и образно, что сразу же отметили Фома и Мари, глядевшие на экран, стоя сзади.

— Друзья мои! — пробормотал отставник, не отрываясь от экрана. — Посидите пока там. И постарайтесь потише, я вас позову, покажу кусок целиком.

Мари с Фомой вышли в соседнюю комнату.

— У августейшего сегодня именины сердца? — тихонько спросил Фома.

— В каком смысле? — вздрогнула Мари.

— Я думаю, он давно мечтал избавиться, наконец, от этой вечной угрозы с севера.

— А… ну, наверное. Да, много они нам крови попортили! Думаю, Сергий сейчас все им припомнит.

— Да не время же еще все припоминать, ничего еще не известно толком, — внезапно отозвался Стратигопулос, имевший весьма тонкий слух. — И мое имя оставьте, не мешайте.

— Я вот думаю, — пробормотала Мари, прикрывая дверь, — что теперь там вовсю начнет вера возрождаться. Представляешь? Пятьдесят миллионов человек, которым почти столетие запрещалась всякая религия! Ведь там, кажется, священников вообще убивали без суда и следствия? Вот бы туда послать наших миссионеров!

— Э… знаешь ли, все не так просто, — осторожно начал Фома. — Вот мы сейчас Сергия спросим. Это важный момент, его надо вместе обсудить. Я-то считаю, что миссионерам там пока делать нечего. Русским бы для начала хоть какое-то общество не мешало построить. Сейчас у них, скорее, большая казарма с дневальными и сном по расписанию… Им бы как-то жить научиться, а вера — дело личное.

— Но мы же должны просвещать неверующих? — удивилась Мари. — Или не должны?

— Не знаю, у меня сложное к этому делу отношение. Я считаю, пусть человек сначала читать научится, а потом берется за Псалтирь. А учиться читать по Псалтири — это, знаешь… и грамоту толком не освоишь, и в псалмах ничего не поймешь.

— Ты прав, Фома, — проговорил Сергий, открывая дверь и входя. — Русские слишком уж хвастались тем, что их культуру создало христианство, что они кроме него ничего и не знали никогда. А привело все к чему? То-то! — он подошел к столу и разлил «Метаксу». — За успех нашего начинания!

— Ну подождите, Сергий, ведь речь идет о миллионах людей, которые погибают некрещеными! — воскликнула Мари в негодовании. — Неужели вы о них не заботитесь?

— Мари, мы о них очень заботимся, — ответил Фома, взглянув на нее с легким удивлением: такое рвение в девушке к распространению христианства было новым для него, — но мы не можем сделать для них больше, чем Господь Бог! Давай все-таки больше надеяться на Него…

— Точно-точно! — подхватил Стратигопулос, хрустя маринованным огурчиком. — Язычники, как известно, сами себе закон и, если живут по своей совести, то, наверное, тоже на что-то могут рассчитывать. А в Московии все не так. Ну представьте, Мари, — Сергий вдруг сощурился и бросил на девушку пристальный, изучающий взгляд, — вот, людоед в Африке кого-нибудь съел, так ведь его так в детстве научили. А московита с детства учат, что врать нехорошо, но каждый день заставляют врать. С детства учат, что предавать нельзя, но заставляют предавать. Объясняют, что все вокруг прекрасно, а он видит страх, нищету и убожество. Теперь, конечно, там режим полегче, чем двадцать лет назад, но все же… И в такое общество придет священник и скажет: кайтесь-молитесь? Ну, значит, они это будут делать так же лицемерно, как привыкли. Да и попа несчастного испортят, научат говорить одно, а делать другое. Нет уж, не надо бы их трогать, я считаю. Пусть пока сами со своей жизнью разбираются, а, если кто захочет веры, то и в Московии Бог живет.

— Ну, погодите, — пробормотала Мари, смущенно, — ведь наш государь наверняка захочет вмешаться в тамошние дела? Нельзя же ему все оставить на самотек?

— Конечно, — кивнул Сергий, — государь сейчас будет думать, как бы с котла крышка не слетела… Эх, не вернуться ли мне на службу? Чует мое сердце, будет скоро весело. Сейчас и турчанки, и польки, и даже грузинки перепугаются до смерти и будут рады греческим защитникам, — он лукаво усмехнулся. — Кстати, Мари, займитесь пока исторической частью. Я там открыл некоторые документы на первом и третьем мониторе, сделайте, пожалуйста, выжимку строк на тридцать.

Когда Мари, пожав плечами, удалилась, Сергий снова налил себе коньяка, подошел к Фоме вплотную и прошептал:

— Послушай, друг мой, ты можешь сегодня дать мне по физиономии? Сильно. Не бойся, я не отвечу, только не зевай, — и он хитро подмигнул озадаченному Фоме, который даже не успел сообразить, должен ли он кивнуть или отреагировать как-то иначе.

Работа продвигалась неспешно, но уверенно. Участники проекта постоянно бегали из одной комнаты в другую, спорили, жевали на ходу и выпивали — впрочем, в последнем усердствовал прежде всего Стратигопулос. Он постепенно совел, становился все более хмурым и делал опечатки. Впрочем, голова его, кажется, еще была в рабочем состоянии.

Мари нравилась эта горячка, споры о судьбах далекой и неизвестной страны, беззвучные движения масок комедии дель арте на освещенной сцене далеко внизу, откуда друзей не могли видеть. Но все-таки девушке было не вполне уютно: она ощущала, что оказалась на второй роли, если только не на третьей. Понимая, что сама во всем виновата — ведь она не справилась бы в одиночку с ответственной задачей, — Мари все же испытывала определенную ревность к талантам и знаниям Сергия, и ее все больше раздражал сегодня Фома, который то смотрел на нее с собачьей преданностью, то вдруг начинал азартно спорить, то неуклюже острил, а чаще просто соглашался с подгулявшим Стратигопулосом и кивал в поддержку его замечаний.

«Что они о себе, в конце концов, возомнили? — подумала Мари. — Они так обсуждают большую политику, словно сами за нее отвечают! Ну, Сергий, похоже, действительно осведомлен о многом, но Фома-то куда лезет? Занимался бы своими куколями, в конце концов! Для чего государь посоветовал взять его в помощники? А как было не взять…»

Еще труднее было признаться себе, что она раздражена вчерашним разговором с синкеллом. Была ли эта исповедь? Даже непонятно. Странно, но Мари не могла вспомнить ее отдельных моментов, объяснений Иоанна, своих вопросов и ответов… Только слишком хорошо помнила озабоченную складку у него на лбу, усталые тени вокруг глаз и ласковый, но уверенный голос:

— Нет, Мария, здесь я должен сказать тебе прямо: тебя просто смущают блудные помыслы. Как можно всерьез говорить о многолетнем чувстве к женатому человеку? Всякое чувство чем-то питается, а ты говоришь, что его почти не видишь и едва знаешь. А если и видишь, то почти не общаешься. Могу предположить, что он красив, умен и, скорее всего, окружен ореолом известности. Именно это ты видишь прежде всего уже много лет. Что ты знаешь о его вкусах, склонностях, привычках, мыслях, чувствах? Думаю, ничего или почти ничего. Если даже тебе кажется, будто ты что-то знаешь и понимаешь, это на самом деле иллюзия. Какой из всего этого следует вывод? Только один, о котором я тебе совершенно доверительно сообщаю. Но ты должна победить эти помыслы, это совершенно необходимо. Давай подумаем, как этого достичь…

«Да, очень хорошо и гладко у тебя получается, отче, — думала Мари. — Мною просто год за годом движет темная страсть… Но нет, это невозможно! А если это не укладывается в твою схему, то тем хуже для схемы… В конце концов, я действительно никогда не думала ни о чем… таком! И прекрасно жила себе на свете!»

Впрочем, конечно, Иоанн говорил очень хорошо и убедительно. Он разворачивал перед ней мир настоящего христианства, где было хорошо и уютно, где так явственно присутствовал Творец… Только этот мир не вполне совпадал с той реальностью, в которой привыкла ощущать себя Мария Нику. И что же делать с этим перекосом? Фома говорил про обожение… Правда, его тоже не поймешь: то советовал побеседовать с духовным лицом, чтобы понять, как жить по-христиански, а теперь говорит, что в Московии не надо православие возрождать!

«Может, если б он мне тогда не наговорил про это обожение, я бы к отцу Иоанну и не пошла… и не услышала бы от него про все эти… страсти!» — раздраженно подумала Мари.

— Послушай, Фома! — сказала она. — А ты мог бы кого-нибудь ударить из-за меня? Положим, очень высокопоставленного человека?

— Конечно, — Амиридис слегка опешил, — а что случилось?

— Нет, погоди, ничего, я имею в виду не «что-то случилось», а просто так, потому что я этого хочу. И тот человек, положим, этого даже совершенно не заслуживает… Так что?

— Я не знаю, — медленно проговорил Фома, чувствуя, как у него холодеет нос и все внутри опускается. — А почему ты об этом спрашиваешь?

— Спрашиваю потому, что хочу знать, — Мари даже слегка топнула, и Фома заметил, как ее глаза потемнели и в них блеснул злой огонек.

Стратигопулос презрительно хмыкнул.

— Мари, я пойду пробегусь по тексту в последний раз, — Амиридис решил резко сменить тему, — а потом можно и отправлять в редакцию, если ты не против.

Фома уселся за монитор и в очередной раз перечитал статью. Как будто бы все было в порядке: новость на месте, исторический экскурс рельефен и выразителен, прогнозы осторожны, а пожелания оптимистичны. Амиридис довольно потер руки и, сохранив файл, поднялся из-за стола. Но когда Фома вернулся в комнату к друзьям, глаза его расширились, а брови поползли вверх. Сергий стоял за креслом Мари, склонившись к ее уху, обнимал девушку за плечи и что-то шептал, а та, с округлившимися от удивления глазами, пыталась повернуть голову и посмотреть ему в лицо. Заметив Фому, Стратигопулос, не меняя позы, энергично замигал левым глазом. Мари сняла его руку со своего плеча, изогнулась назад и весело рассмеялась. Археолог мгновенно понял все и успел подавить вспышку бешенства. Ему стало грустно и немного смешно.

— Сергий, оставь, пожалуйста, эти штуки! — скомандовал Фома.

— А что, собственно, происходит? — поинтересовалась Мари.

— Видишь ли, этот человек слишком много выпил и считает, что если я сейчас сворочу ему челюсть, то это как-то поднимет мои… акции в твоих глазах, — проговорил Фома, глядя в пол.

Стратигопулос горестно всплеснул руками.

— Ах! — воскликнул он, повернувшись к прозрачной стене. — Ах, какое точное у меня сегодня непопадание! Аплодисменты, пожалуйста, — пробормотал Сергий, поклонившись предполагаемому партеру.

— Да, мальчики, весело с вами, — сказала Мари, поднимаясь из-за стола. — Но все равно спасибо. Я сейчас отсылаю материал редактору, и до свидания, до завтра. Я еще хочу на бал. Хотя бы поглазеть.

Через минуту она уже оставила Сергия с Фомой и остатками «Метаксы».

— Прости, старина, — проговорил Стратигопулос, тяжело положив руку на плечо друга, и горестно уронив голову на грудь. — Я не хотел никого обидеть.

— Не слишком ли ты много на себя берешь? — зло огрызнулся Фома. — Тоже мне, помощник выискался!

— Да какой помощник, этому делу не поможешь, — махнул рукой Сергий.

— Ты серьезно?

— Конечно. Ты меня слушай, я, пока пьяный, умный на самом деле, несмотря на все глупости. Оставь ты эту девушку. У нее сейчас искания, ты же видишь, ей ни до кого.

— Ничего я не вижу, — буркнул Амиридис.

— Это потому, что ты сумасшедший, как все влюбленные. А ты посмотри трезво, это же проще твоих скобочек и закорючек. Она тебя всерьез не воспринимает, а ты извелся весь. Фотографию эту носишь. Спрячь ее куда-нибудь немедленно или мне отдай, тебе сразу легче станет! И будь самим собой, наконец. Если не получаются отношения, можно просто дружить.

— Не выйдет у меня дружить, — печально ответил Фома, берясь за бутылку. — Дружить можно, если изначально собирался дружить. А другие чувства дружбой не заменить.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — кивнул Стратигопулос. — Хвалю. Игрушки, знаешь ли, вещь хорошая, но нужно их вовремя собрать и спрятать в коробку. Может быть, до лучших времен, а чаще навсегда.

— Будто бы ты так делал в детстве? — пробормотал Фома.

— Я — нет. И ты — нет, я уверен. Поэтому бывали неприятности.

— Ох, бывали… Но пора уже становиться взрослым, ты прав…

— Я вовсе не про взросление, я про личность, — встрепенулся Сергий. — У взрослых тоже игрушек полно, и они от этого не страдают. Да что далеко ходить? Вот, Золотой Ипподром разве не игрушка? Игрушка. Да еще какая дорогая! Мы в нее играем, а весь мир смотрит, затаив дыхание, из-за забора, подойти не смеет. Но это великое искусство — сделать так, чтобы из-за забора твою игру наблюдали с интересом! Бесконечная гонка, обновляемая интрига! Каждый сезон новый победитель и почти всегда неизвестный. Синие и красные переживают, кому достанется золотая каска — и то же делают какие-нибудь итальянцы, которые квадригу только по телевизору и видели. Это ли не великая режиссура? А журналистика твоя это тоже бег по кругу, сиюминутный выигрыш. Сегодня ты герой, завтра тебя трясут: чего расселся? действуй! Мелко это. Думать надо о вечных вещах и писать о непреходящем. А мы что? Но, между прочим, выигрывает обычно тот, кто сходит с дистанции — ты не заметил? Тот, кто позволяет себе посмотреть на этот бег со стороны. Даже чисто технически: летом с треском провалился, отлежался в пыли, зимой пыхтишь, тащишь Великий приз. Ну, или еще что-нибудь выиграешь в жизни — тут главное выйти за круг, расслабиться, посмотреть на жизнь с трибун. А то так и будешь кружиться до смерти.

— И ты сошел с круга?

— Да. Мне интересен не результат, а процесс. Помнишь, мы девушек преследовали? Согласись, это было интересно. А заговори мы с ними, выяснилось бы, что они глупые хохотушки какие-нибудь или еще похуже. А так — остался художественный образ, и он неплох. Но парадокс в том, что для того, чтобы хоть кто-нибудь мог выиграть, наши бега необходимы. Это заводной ключик Империи. Как там у вас, умников? Архетип… Помнишь, у Павла? «Все бегут, один увенчивается. Так бегите, чтобы получить». Значит, все должны бежать, а победитель… Его Бог ведает, — пробормотал Стратигопулос и уронил голову на стол.

Фома тоже понимал, что нуждается в отдыхе. Он откинулся в кресле и подремал минут двадцать. Затем встал и начал собираться — сложил в папку разбросанные бумаги, в том числе желтую разведсводку. Потом задумался на мгновение и придвинул стул к внутренней стене. Он давно успел заметить, что пластиковая панель под самым потолком немного отходит. Взобравшись на стул, он отогнул ее еще больше, достал из внутреннего кармана фотографию Мари и, быстро взглянув на нее в последний раз, засунул в щель. Спрыгнув вниз, он растолкал Сергия. Тот поначалу беспомощно моргал, не понимая, где находится, но, быстро овладев собой, встал и, держась за руку Амиридиса, последовал к выходу. Фома надеялся, что включенная трансляция из театрального зала придаст другу бодрости. Но спектакль давно закончился, был слышан только грохот собираемых декораций и ленивая перебранка рабочих. Опускался вечер.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия