23 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День после (6)

Панайотис вновь окунулся в родную стихию. Во всеобщей суете, которой никогда не удавалось избежать перед выпуском бумажного номера — расширенного, выходившего раз в месяц и наполненного в основном не новостями, а аналитикой и статьями по случаю наиболее важных дат и событий, — «воскрешение» журналиста прошло почти незамеченным. Друзья ободряюще похлопали беглеца по плечу и задали дежурные вопросы, от которых тот отмахнулся. «Старик», как всегда, изображал Цербера. Из его кабинета Стратиотис выскочил красный, но воодушевленный: без него совершенно не могли обойтись! Нужно было срочно переделать итоговую статью про Ипподром и написать энкомий в честь 450-летия освобождения Иерусалима — до годовщины оставалось всего два дня. Эта дата всегда торжественно отмечалась в Империи и вдобавок совпадала с днем смерти Георгия Схолария, героя Великой Осады.

Обложившись книгами, журналист уединился в репортерской кабине и приступил к работе. Но — чего раньше не случалось — по временам молодой человек отрывался от монитора и застывал на несколько минут, глядя куда-то в угол. Его чрезвычайно занимало ощущение чего-то нового, происходившего с ним. Он вспоминал Лизи, которая вышла в маленькую прихожую, быстро прижалась к нему и прошептала: «Я жду тебя, приходи скорее…» Еще Панайотис с удивлением думал о том, что почти совсем не терзается от сознания совершенного греха, находя ему некое потустороннее, неизъяснимое словами оправдание. «Ничего себе итоги получились у моего ипподрома, — размышлял Стратиотис. — Думать не думал, бежал от Кирика, прибежал к Лизи… Что за странные вещи случаются на белом свете!» Тем не менее, он понимал: самое лучшее сейчас довериться капризу жизненных волн и наблюдать, куда они занесут неосторожного пловца. Тем более, что противиться им пловец все равно был не в силах.

После обеда в редакции «Синопсиса» стало потише — часть сотрудников разошлась, остались только причастные к выпуску номера. Стратиотис закончил статью об итогах Ипподрома еще до обеда, чрезвычайно порадовав главного, и сразу принялся за юбилейный материал о взятии Иерусалима. Около четырех часов позвонил Фома и спросил, нельзя ли забежать ненадолго. Панайотис был рад — хотелось хоть немного обсудить с кем-нибудь написанное. Правда, было немного страшно видеть друга после своего внезапного перехода в иной, грешный мир… Вдруг проницательный Амиридис войдет и сходу догадается обо всем, что произошло ночью? «Спокойствие! — сказал журналист сам себе. — Это невозможно!»

Археолог пришел усталый и какой-то помятый. Он быстро сварил кофе, принес чашку другу и, устроившись на диване, принялся неторопливо сортировать содержимое ноутбука.

Панайотис уже фактически закончил энкомий и теперь внимательно вчитывался в текст, гадая, что еще в нем может быть не так. Время от времени он останавливался и перечитывал написанное вслух с расчетом на поправки и ценные замечания со стороны Фомы. Но Амиридис, судя по его едким и даже мрачноватым репликам, был не в духе и не слишком настроен помогать.

— «С тех пор, как злосчастная уния была отвергнута и Город неизъяснимыми путями Божиими избавился от смертельной опасности, наша богохранимая Держава…» — принялся читать Панайотис очередной абзац статьи.

— Это пафосно, друг мой! — бросил Фома. — Я понимаю — особенности жанра, но все же… В чем тут неизъяснимость? Отвергли унию, и Господня сила укрепила руку итальянцев, немцев, мадьяр и прочей шушеры, которая только водилась под портиками Средней. Что тут странного? Все логично, с твоей же точки зрения.

— Но ведь укрепила же! А раньше этого не получалось! — воскликнул Панайотис.

— Конечно укрепила. Полновесным византийским золотом, которое раньше почему-то никогда не собиралось в нужном количестве.

— Тоже чудо, между прочим!

— Ага. Алхимия. Может, его Схоларий наколдовал, пока сидел в подвале Пантократора? Ты бы, вот, кстати, лучше о нем побольше написал. Если б не корифей императорских механиков со своими ракетами, наш флот бы точно не победил турецкий. Не говоря уж о венецианском. И не было бы ни Великой Реконкисты, ни Иерусалима. А потом пришел бы другой Мехмет — следующий по порядку номеров — и нагло расселся бы в истории под именем Завоевателя…

— Ну, с нашим Мехметом ему бы не сладить все равно! Он ведь для непокорных магометан оказался самой страшной грозой! — гордо улыбнулся Стратиотис.

— Как знать, как знать? — закатил глаза Фома. — Явился бы ему какой-нибудь Джабраил на горе, и сказал: «Мехмет, зачем тебе быть кесарем, будь опять султаном правоверных!» И что тогда?

— Ты меня совсем сбил с толку уже, — расстроился Панайотис.

— И правильно, видно, толку-то было немного… Впрочем, прости, — спохватился Фома, — я не хотел тебя обидеть. Написать энкомий действительно очень сложно, но мы же современные люди, надо делать поправки на восприятие читателей.

— Ладно. Хорошо. Ракеты. Но Кто внушил Схоларию идею оного оружия? — вопросил Стратиотис, поднимая вверх указательный палец.

— Уфф! — всплеснул руками Фома. — Да не ему, а китайцам за тысячу лет до того. Потом они у французов были, кажется. Другое дело, что Схоларий смог их так усовершенствовать…

— Какая разница? — начал кипятиться Панайотис. — Главное, что святой Марк Евгеник благословил его на научный поиск, и он стал искать новые пути и буквально сразу же придумал, как сделать из почти игрушки грозное оружие!

— Видишь ли — это, конечно, не для печати, хоть и не государственный секрет, — дело все же было несколько иначе. Георгий вышел из тюрьмы нищим оборванцем на улицы умирающего Города и должен был думать, чем кормиться. Тут ему и пришла идея сказать императору, что он в темнице придумал некое оружие. Дескать, война все спишет.

— Это было бы совершенно недостойно великого Георгия! — воскликнул Панайотис.

— Совершенно достойно! Ибо великий человек велик тогда, когда жив, сыт, и может что-то представить на суд потомков. А вовсе не когда беден, голоден и вообще давно умер под забором со своими идеями, — отрезал Амиридис. — Да ты не расстраивайся так, он вовсе не хотел мистифицировать! Просто рассчитывал, что его покормят и, может, чем-нибудь наградят. Кто же предполагал, что император выделит ему деньги и людей для мастерской? Ну, а то, что ему в самом деле удалось изобрести боевой снаряд — вот это да, и правда поразительная вещь.

— И что же, не было благословения святейшего Марка? Не могу в это поверить! — расстроено проговорил Стратиотис. — И вообще, эта история в таком изложении какая-то странная…

— Странно то, что тебе недостаточно произошедшего на самом деле, а нужны еще какие-то благословения. Это не история, а факт, превратившийся в историю.

— Это вовсе не факт! — неожиданно резко возразил Панайотис и словно бы даже обиделся, то ли за Марка, то ли за Схолария, то ли за свою статью.

— Факт, факт! — воскликнул Амиридис, взглянув на часы. — Вот сейчас придет Сергий, он подтвердит!

— Стратигопулос? — в голосе журналиста послышались еле заметные нотки недовольства: от Сергия, по его мнению, можно было ожидать лишь новой порции ехидства, но отнюдь не чего-то конструктивного.

— Он самый! — раздался знакомый голос.

Сергий вошел в комнату. Он был в камуфляжной форме и, как показалось Панайотису, несколько навеселе.

— Не помешал? — спросил Стратигопулос, присаживаясь на диван. — Если что, я тихо посижу, набегался уже сегодня.

— Нет-нет, ты нам как раз кстати! — воскликнул Фома. — Расскажи про письмо Схолария.

— Это про какое? — не понял Сергий. — А… — протянул он, переводя взгляд с Фомы на Панайотиса и обратно, — ему же опять юбилей празднуют? Пишем что-то благочестивое, да?

— Ну, допустим, — замялся Панайотис. — И все же что вы можете нам сообщить?

— Да ничего нового, в общем-то. Видел я это письмо в архиве, его даже публиковали лет тридцать назад, но никто внимания не обратил. Пишет там наш корифей, что знать ничего не знал, ведать не ведал, каким концом эти ракеты летают, а тут на тебе — и деньги, и мастера, только работай, изобретай. Хорошо хоть итальянскую салютную ракетку предоставили для наглядности… А, и еще пишет, что его святитель Марк еще до тюрьмы не благословил придумывать новое оружие. Дескать, нечего зря людей губить, чалма лучше тиары, и все равно с турками не справиться. Ну, а потом, как унию похерили, все иначе обернулось.

— То есть хотели одного, а получилось совсем другое? — мрачно спросил Панайотис.

— Да очнись ты, наконец! — почти закричал Амиридис. — Все получилось так, как надо, что же тебе еще нужно?

— Ох, да уж, нашим благочестивым братьям и в полдень все темно, если утренних молитв не прочитали, — вздохнул Сергий.

— Мне кажется, вы опять нетрезвы, — отрезал Панайотис.

— Да. Пьян, — кротко согласился Сергий. — Имею повод. Но вы-то! — с этими словами он подскочил к изумленному журналисту и, опершись руками о его стол, навис над ним грозно и вызывающе. — Вы-то, если мне не изменяет нос — а он мне не изменяет, ибо еще не отрезан, — тоже вчера выпили изрядно? А? — Стратигопулос громко расхохотался. — И, если не ошибаюсь, неплохого коньяка? А?

— Действительно, то-то я смотрю, странноватый запашок, — усмехнулся Фома.

Панайотис в мгновение ока сделался красен, как рак, и беспомощно заморгал, не в силах произнести ни слова.

— Ну вот, поскольку в этом вопросе взаимопонимание достигнуто, предлагаю закрепить его немедленно, заодно разрядив напряженность! — с этими словами Стратигопулос достал из кармана плоскую фляжку и поболтал ею у себя над правым ухом.

Фома быстро нашел стаканчики, которые Сергий тут же наполнил какой-то зеленоватой бурдой.

— Кстати, что это ты про отрезанный нос заговорил? — поинтересовался Амиридис, проглотив свою порцию непонятного напитка. — Это что-то новенькое?

— Да нет, это старая история про русского моряка, который попал в английский паб. Там его один офицер стал высмеивать, говорил, что русские никуда не годны, мол, вялые они и нерешительные. Ну, русский спросил, отчего он так думает. А тот ответил: «Да так вот! Вы же ведь, например, не решились бы отрезать мне нос?»

— И что же? — рассмеялся Панайотис.

— А тот взял ножичек, тут же отрезал этот нос и положил на тарелку.

Журналист поперхнулся.

— И что же? Его там же и убили? — спросил он, откашлявшись.

— Ну, за что же? — удивился Сергий. — Они с тем англичанином стали лучшими друзьями. Он же был джентльмен, понимал, что сам виноват. А русский, наверное, догадывался, что те, кто нас провоцирует на поступки, обычно наши лучшие друзья и есть.

Через полчаса все трое сидели рядком на диване, и Стратиотис взахлеб рассказывал Стратигопулосу про свои скитания по Городу и попытки скрыться от агентов Кирика. Фома видел, что Сергию стоит большого труда не расхохотаться и вообще оставить при себе комментарии. Впрочем, про счастливое окончание своих мытарств Панайотис, естественно, ничего рассказывать не стал.

— Итак, — резюмировал Сергий, выслушав повествование, — следует прежде всего заметить, что как вы, добрый человек, ни пытались демонстрировать церковникам свою лояльность и благочестивые намерения, они этого не уловили. А то, что вы обязаны были сказать как государственный служащий — это же всем очевидно! — они посчитали достаточным поводом для нападения. Впредь вам урок: если не готовы прямо сказать нечто против них, так и не лезьте вообще. Все равно никаких оправданий и полутонов они не воспримут, это публика со звериной, извиняюсь, психологией.

— Отчего же?

— Не знаю, очень уж они всего боятся. Причем это свойственно в той или иной степени всем священнослужителям, независимо от религии. Потому, кстати, для них и придуман у нас День Дружбы, чтобы они могли съехаться вместе, посидеть, пощупать друг друга, убедиться, что ни у кого нет ни рогов, ни копыт.

— Но что же я должен был делать с этой темой про нефтепровод? — обиженно спросил Стратиотис.

— Не знаю, — пожал плечами Стратигопулос. — Достаточно и того, что теперь понимаете, чего делать было не нужно. И покончим на этом.

— Ну, а энкомий? Про Схолария-то что? Скоро уже время совсем выйдет, пора материал отсылать.

— Да пишите, что угодно. Что Марк благословил, что великий ученый… Все равно ведь, не в обиду вам будет сказано, официальную часть никто не читает.

— Разве только Кирик? — вставил Фома.

— Или, скорее, его секретарь, — уточнил Сергий. — Ну да, те могут. Так что старайтесь на этот раз ничем не обидеть нашу мать Вселенскую Церковь, которую, как обычно, представляет митрополит Ираклийский собственной персоной. Но ведь Иерусалим вроде не в его ведомстве?

— Не в его, да, — понурился Панайотис.

Он вдруг вспомнил, что ни разу за сегодняшний день не позвонил Лизи, хотя, наверное, стоило бы.

— Впрочем, Киликия и Армения, где пройдет нефтепровод, тоже не в его епархии, — пробормотал он сердито. — Но он же у нас вездесущий, всюду нос сует!

— Ха, да что Киликия, он ведь пытался Золотой Ипподром сорвать из-за вашей статьи! — рассмеялся Сергий. — Если б ему не помешали, пришлось бы его, пожалуй, судить за оскорбление величества или хотя бы за нарушение общественного спокойствия.

Видя недоуменные взгляды друзей, Стратигопулос очень кратко рассказал о сборище на площади Схолариев.

— А, ну тогда все понятно, — протянул Фома. — То-то он притих. Мы слышали, что там какая-то драка была, но так ничего и не выяснили толком.

— Пожалуй, ему повезло, что ничего не состоялось, — заметил Панайотис.

— И крупно! — согласился Сергий. — Но я все же не могу ничем объяснить того влияния, которое имеют подобные типы на женщин. Если бы пришли бородатые ортодоксы, понятно… Их было какое-то количество, но большинство-то — дамы, девицы, даже старухи. Им-то что в этой жизни нужно? Многие и в церковь-то раз в год ходят, я узнавал.

Амиридис склонил голову к левому плечу и покрутил в воздухе пальцами:

— Не знаю. Сложно с ними. Ты же сам мне все объяснял. Загадочные и опасные существа и, главное, неискренние. Только за проходимцами и способны бегать. Главное — не стать их игрушкой.

— Ну, все же не за одними проходимцами, — подал вдруг голос Панайотис.

Друзья удивленно поглядели на него.

— Я имею в виду, — объяснил журналист, слегка смутившись, — что если мужчина сможет продемонстрировать положительные качества — силу, решительность, серьезность намерений, твердое стремление к обзаведению нормальной христианской семьей, то…

— Вы говорите весьма уверенно, и я смело делаю заключение, что ваши дела в области покорения прекрасной половины человечества сильно продвинулись! — хохотнул Стратигопулос, перебивая. — Поздравляю!

— Спасибо… — опешил Панайотис.

Он чувствовал одновременно смущение и облегчение от того, что ни Сергий, ни Фома не знали, каким образом его «дела» продвинулись столь быстро — после того как он впервые в жизни напился до почти невменяемого состояния… А теперь даже невозможно решительно проклясть и осудить такой «свинский» поступок — ведь еще неизвестно, как развивались бы его отношения с Лизи и развивались ли вообще, если б не это совместное распитие коньяка…

— Что, неужто дело идет к выводку маленьких Стратиотисов? — сострил Фома.

— Об этом еще рано говорить, — покраснел Панайотис. — Как Бог даст…

— Да даст Он, даст, не сомневайтесь! — засмеялся Сергий. — Долго, что ли!

— Да уж, а вот ты, суровый вояка, остаешься в стороне! — заметил Амиридис. — Вон сколько у тебя и силы, и серьезной решимости… не заводить больше семью! Но, впрочем, почему бы тебе не поехать в Афины?

— Зачем? — удивился Сергий.

— Поискать ту «настоящую женщину», о которой ты рассказывал.

Стратигопулосом овладело замешательство, но лишь на мгновенье.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, я тебе больше не налью! — ответил он почти сердито. — Тип вроде меня ей совсем не пара. Эта женщина достойна куда лучшей участи.

— Какой же? — сощурился Фома. — Идеального мужчины?

— Да! И я сейчас вовсе не шучу.

— Охотно верю. Но боюсь, что идеальных мужчин не бывает!

— Философия говорит нам, что для каждой женщины существует свой идеальный мужчина, — возразил Сергий, — и я склонен этому доверять.

— Платон, конечно, был умный мужик, — кивнул Фома. — Но то, что мы видим вокруг, не слишком-то располагает к безоговорочному приятию его теорий.

— А ты, конечно, хотел бы, чтобы все в одночасье нашли свою половину, а найдя, тут же склеились на веки веков, аминь? — съехидничал Стратигопулос. — Нет, дружище, счастье это не такая вещь, которую получают, лежа на боку! Посмотреть на человека и увидеть его это совершенно разные вещи. Смотреть может каждый, а видеть учит жизнь и иногда долго учит.

— Простите, что за женщину вы имеете в виду? — поинтересовался Панайотис.

— По-видимому, идеальную! — насмешливо сказал Фома. — То есть не существующую! Она пригрезилась Сергию в тонком сне, между перестрелкой со сторонниками Лежнева и кровавыми допросами его жертв.

— Ладно, шутник, — сказал Сергий, вставая, — хватит голову морочить молодому человеку, нам с тобой уже пора.

— До свиданья, Пан! — Фома, поднявшись, долго тряс руку Стратиотиса. — Сдается мне, мы увидимся не скоро. Но я еще позвоню сегодня вечером.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия