19 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День четвертый (7)

В этот вечер августа была одета «по-античному» — в последние десятилетия туники в Империи не выходили из моды и в тех или иных вариантах всегда присутствовали среди женских нарядов. Легкое платье из белого шелка, без рукавов, схваченное на плечах золотыми застежками, а под грудью перевязанное синей лентой в тон темных сапфиров, украшавших изумительной работы колье и серьги августы, доходило Евдокии до щиколоток, струясь множеством складок. Материя была такой тонкой, что повторяла каждый изгиб тела, шевелилась от дыхания. Шелк казался прозрачным, однако на самом деле это была иллюзия — впрочем, только еще больше разжигавшая воображение…
Воображение у великого ритора было хорошим, и ему иногда даже приходилось задерживать дыхание, сидя рядом с Евдокией — да, они снова сидели вместе в древнем театре Акрополя, где места, по традиции, распределялись не согласно номерам или статусу гостей, а произвольно: каждый, в том числе император, мог сесть где угодно, хоть на боковое место в самом последнем ряду. Впрочем, августейшие редко вели себя столь экстравагантно, обычно усаживаясь где-нибудь в нижних рядах по центру, и были вольны пригласить кого вздумается составить им компанию.

— Мы с вами еще ни разу не смотрели вместе на гладиаторов, Феодор, — сказала августа. — Я хочу знать, что вы о них думаете.

Но, глядя, как колеблется при дыхании шелк на ее груди, как поблескивают тонкие золотые браслеты на ее обнаженных руках, как светится изнутри ее бархатная кожа, как подрагивают в улыбке ее губы и весело блестят синие глаза удивительно насыщенного оттенка, Киннам с трудом мог думать о происходящем на арене. Блаженство, которое он ощущал, находясь рядом с августой, и неутоленная страсть, жегшая все нестерпимее, буквально сводили его с ума, и Феодора начинало удивлять то, что Евдокия как будто совершенно ничего не замечала. Конечно, он прилагал все усилия, чтобы скрыть свои чувства, хотя с каждым днем Ипподрома это становилось все труднее, но это делалось ради публики, а что касается происходившего между ним и Евдокией, то тут их отношения уже явно вышли за границы дозволенного — и, однако, августа ни разу не дала ему понять, что он ведет себя слишком дерзко! Но в то же время, при очевидном снисхождении к его дерзостям, она как будто не придавала им значения, словно это были какие-то детские шалости. Он уже с трудом сдерживает свою страсть, а она… легка, как бабочка: вроде бы коснулась цветка — но вот уже упорхнула, и попробуй догадайся, передумала она садиться или даже и не собиралась!.. Дразнит и мучает его, чтобы после тем слаще наградить — как он сам когда-то вел себя по отношению к женщинам, медленно опутывая их сетью, точно паук паутиной?.. Но может ли она, при ее горячности и непосредственности, быть столь сдержанной, так умело притворяться, так расчетливо кокетничать?! Или она вовсе и не думает ни о чем таком?..

Сейчас, когда его мечты об особенных отношениях с августой, казалось бы, сбывались, великий ритор понял, что оставаться в таком положении он не сможет: он хотел или получить все, или… или уж лучше было бы оставаться по прежнему «одним из», чем такое мучение — конечно, сладостное, но выносить его долго Феодор был не в силах. Впрочем, до конца Ипподрома оставалось только три дня, но… так и уехать все с той же неопределенностью? Чтобы потом вернуться через четыре месяца и, возможно, опять быть при ней только «рядовым поклонником», как прежде?.. Эта мысль теперь казалась ему просто невыносимой. Но неужто Евдокия столь наивна, что не понимает, как его заводит?!.. Не девочка же она невинная, в самом деле! Или она делает все это нарочно, только чтобы помучить его, на самом деле не имея в виду ничего в дальнейшем? Но зачем? Неужели она так жестока?..

«А ты сам разве не был жесток? — говорил ему внутренний голос. — Вспомни, как ты играл женщинами, как мучил их, до самого конца не давая понять, скажешь “да” или прогонишь? Вот и настал час расплаты!» Однако подобные мысли никак не могли помочь Феодору ни унять кипение крови, ни понять, что же на самом деле у Евдокии на уме. Наиболее правдоподобной ему все же казалась мысль, что августе «и хочется, и колется», поэтому она, с одной стороны, поощряет его, а с другой — оставляет себе путь к отступлению, чтобы при нужде представить дело так, будто ничего и не было. В самом деле, если она всерьез увлеклась посторонним мужчиной впервые в жизни, как это предполагал Феодор, то ее многое могло тут смущать и пугать, — а судя по замеченной Киннамом реакции императора на происходящее, августа действительно вышла за рамки своего обычного флирта… Понимал ли это кто-нибудь еще, кроме Константина? Возможно, но все же перед «внешними» представиться самой невинностью было довольно легко — кто мог бы четко определить грань дозволенного кокетства? Однако великий ритор знал, что на самом деле их отношения уже вышли за эту грань, — вот только означало ли это что-то действительно серьезное со стороны августы?..

Если у нее это всего лишь плотское влечение, смешанное с интересом к нему как творческой личности, то никакого смысла доводить игру до конца нет. Хотя Евдокия, безусловно, была самой прекрасной и пленительной женщиной из всех известных ему, все же обладание ее телом было бы такой малостью по сравнению с тем, о чем мечтал великий ритор, что рисковать и идти ва-банк только ради этого казалось пошлостью. К тому же они с августой общались уже пять лет — срок, вполне достаточный, чтобы понять, что Эрот «всенародной Афродиты» сам по себе на Евдокию не действовал, а значит, причина внезапного благоволения к нему августы заключалась в другом. Конечно, дело было в том, что она прочла его романы и… поняла, почему и о чем он писал, осознала их душевную близость и сродство? Или он принимает желаемое за действительное?..

«Ну, допустим, это так, — снова попытался осадить его голос рассудка. — Допустим, она влечется к тебе сейчас и телом, и душой, и помыслами. Что дальше? Чего ты хочешь? Стать ее любовником? И как долго это продлится? Ведь не уедет же она с тобой в Афины! Значит, только связь неопределенной длительности… скорее всего, краткой. Император не дурак, чтобы ничего не заметить! А последствия? Ты подумал, чем все это для тебя может кончиться?»

Ничем хорошим — о, он прекрасно это понимал! Так чего же он хотел, чего добивался? Конечно, он хотел обладать ею — мысль о том, что она может оказаться в его объятиях, ее руки обнимут его, а губы раскроются его поцелую, пьянила его так, что в иные мгновенья Киннам почти выпадал из окружающей реальности. Но больше всего он хотел другого — чтобы она признала, что между ними существует глубокое сродство и внутренне он ей гораздо ближе, чем кто бы то ни было, в том числе муж, что на самом деле они созданы друг для друга и не встретились в свое время по нелепой ошибке мироздания… Если б она только созналась в этом, он, кажется, стерпел бы все, что угодно, в том числе отсутствие физической близости — в конце концов, он уже пять лет обходился без нее, несмотря на свое крайне бурное прошлое, а значит, сможет обходиться и дальше. Если б она сказала: «Я люблю вас!» — вот чего ему хотелось. Пусть даже она добавит: «Но я не могу стать вашей, потому что, вы понимаете…» Даже оставшись на уровне интеллектуально-душевного общения, их любовь подарила бы ему такую радость, какой он не испытывал никогда прежде. А плотская любовь… в конце концов, ее он вкусил уже столько, что может обойтись теперь и без этого.

«Ну хорошо, зачем же тогда эти твои дерзости? Ты ведь все-таки пытаешься соблазнить ее, а не просто мечтаешь о признании в любви! И ты хочешь телесной близости не меньше, чем душевной. Разве не так?»

Так, черт возьми, но можно ли от него требовать иного? В конце концов, он не ангел непорочности! Он любит эту женщину и хочет обладать ею. Хочет, чтоб она сказала в ответ «люблю» и отдалась ему. Пусть это будет даже один только раз, пусть. Разве пять лет страданий не достойны вознаграждения — в том числе телесно?

«Да, но стоит ли это “вознаграждение” того, что ты, вполне вероятно, поплатишься за него и ректорством, и, может быть, чем-то еще, связанным с работой и наукой?..»

А разве какая бы то ни было блестящая карьера стоит жизни без взаимной любви? И какая это жестокая насмешка судьбы, что он всю свою жизнь лишен этого счастья, хотя к его ногам могла бы упасть почти любая женщина!.. Неужели отказаться от любви только из боязни пожертвовать карьерой?! Какая пошлость!

Если бы только Евдокия действительно сказала ему те слова, которые он так жаждал от нее услышать!.. Но действительно ли она может их сказать? Или ему только кажется?..

Тем временем перед зрителями разворачивалось красочное представление. Сначала на арену выбежали две пары бойцов в набедренных повязках, демонстрируя публике мускулистые торсы. Защитного вооружения на них никакого не было, кроме легких медных касок. Мечи, впрочем, были деревянные и при ударах издавали громкие щелчки. Гладиаторы сошлись под музыку, возникшую где-то наверху амфитеатра. Звучали трубы, цимбалы и водяной орган. Архаичная мелодия, больше похожая на хаос звуков, постепенно набирала темп, и в такт ей старались двигаться бойцы. Впрочем, этот странный танец не мог быть положен на ноты. Пары сшибались, громко трещали мечами, разбегались, прыгали и ловко перекатывались по земле, мгновенно вскакивая на ноги. Один мечник — Феодор вспомнил, что они назывались прегинариями — уклонился от противника и прямо на месте сделал обратное сальто, вызвав бурные овации. Музыка убыстрялась, прыжки сделались чаще — избегая удара, гладиаторы падали, ходили колесом, кувыркались в воздухе и возникали то за спиной противника, то за два шага перед ним.

— Высокий класс! — прошептал Киннам.

— Да, очень здорово, — улыбнулась Евдокия, обращая к нему порозовевшее лицо. — Но то ли еще будет!

— Дождемся настоящего боя, пока все-таки больше акробатики, — заметил Феодор.

«Убитых» не было: гладиаторы, повинуясь сигналу трубы, просто прекратили бой, раскланялись и исчезли.

Вторыми выступали ретинарии. Каждый держал тяжелую сеть, сплетенную из толстых веревок, и трезубец. Бойцов было четверо. Ловко вращая над головами сети, они старались запутать противников, одновременно отбиваясь трезубцами. Музыка сейчас звучала не так громко. Но мелодия, замолкшая на мгновенье при смене актеров, запомнила взятый ранее темп и начала именно с него. В воздухе мелькали сети, трезубцы, мечи и круглые щиты, которыми секуторы защищались от ретинариев. Битва заняла не более десяти минут. Первый воин сбил противника с ног и точным движением «пригвоздил» к арене. Шея поверженного поместилась как раз между зубьями нептуновой вилки, и он комично дергал ногами, безуспешно пытаясь отползти в сторону.

Второму сетеносцу не повезло. Его сеть была быстро и ловко разрезана и разлетелась по арене узловатыми обрывками. Вскоре распалось и древко трезубца. Повалив «врага» на песок, победитель придавил его тяжелым щитом.

Третья пара тоже не обошлась без церемоний. Воин в панцире и со щитом был запутан сетью, связан и демонстративно лишен шлема, который победитель гордо поднял над головой под одобрительные крики с трибун.

— Однако выдержка у них потрясающая! — прокомментировал Киннам. — Ведь они сражаются боевым оружием! Одно неловкое движение, и…

— Да, я сама об этом постоянно думаю, — подхватила Евдокия. — Но что поделать? Таковы правила, иначе неинтересно. Правда, серьезных травм до сих пор не было. Так, порезы в крайнем случае.

— Не считая сломанных костей, которые не так заметны, — заметил Феодор. — Да, на этих ветеранов спецподразделений приятно посмотреть! Прекрасно тренированы, и чувствуется рука первоклассного режиссера.

— Ветеранов? — небрежно переспросила императрица, не отрывая взгляда от арены. — Не знаю, надо у Консты спросить. Старыми они не выглядят, во всяком случае.

— Старыми оттуда не уходят. Или не доживают, — пояснил Киннам. — Но, во всяком случае, им найдено полезное применение.

Следом за ретинариями выступали тяжеловооруженные латники в панцирях, высоких шлемах, с копьями и сверкающими топорами. Их было восемь пар, и производимый шум поначалу почти заглушил энергичную музыку. Крики, стоны, удары, лязг железа, казалось, наполнили весь театр. Краска, хлеставшая из специальных баллончиков, укрепленных на панцирях бойцов, дополняла ощущение кровавого побоища. Да и водяной орган решил реабилитироваться и покрыл все звуки мощным ревом, под который «поверженные» бойцы стали валиться на землю, а разгоряченные зрители, вскакивая с мест, требовали «добить неудачников».

— Все-таки не понимаю, как можно было смотреть на такое вживую, — кокетливо поежилась Евдокия.

Повернувшись к ней — сейчас такой прекрасной и возбужденной, с глазами, горевшими азартом боя, — Феодор подумал, что августейшая немного лукавит. Уж кто-кто, а она не отвернулась бы от настоящей драки и не упала бы в обморок, если бы только… Если бы только она была воспитана немного иначе, в среде, не требовавший сочетания изысканного вкуса и чувствительности к чужим страданиям.

— Раньше у людей были другие понятия, другие болевые пороги. Эмоциональные, я имею в виду. Смерть вполне могла восприниматься как произведение искусства.

— Вы знаете, ведь мы лет шесть назад пытались устроить менее кровавое зрелище — морской бой у Галатского моста. Там, по крайней мере, не видно, как и кого «убивают». Но во-первых, получилось значительно дороже, чем рассчитывали. А во-вторых, эти несносные люди выступили в своем репертуаре.

— Это как же? — поинтересовался великий ритор.

— Да так, — усмехнулась императрица. — Несколько человек попадали в воду и очень долго не показывались на поверхности. Все перепугались, но потом «утопленники» стали всплывать один за другим. И даже затеяли драку в воде! Там же много боевых пловцов, они могут по десять минут обходиться без воздуха…

— А, да, старый трюк морского спецназа, — кивнул Киннам.

— Какой трюк? — нахмурилась Евдокия.

— Они держат под водой акваланги и во время показательных выступлений, ныряя, дышат с их помощью. А потом всплывают как ни в чем не бывало, словно они рыбы, а не люди, — рассмеялся Феодор.

— Я не знала! Вот негодники! — воскликнула августа. — А откуда вам все это известно?

— О августейшая, я ведь все-таки служил в армии, и не на кухне, уверяю вас, а в чине комита! Приходилось видеть и не такое. Но это нормально и уж, во всяком случае, лучше, чем если бы кто-то по-настоящему утонул. К тому же тот, кто не умеет обманывать зрителя, не умеет по-настоящему и воевать.

Битва вошла в финальную стадию. Две шеренги бойцов, прикрывшись щитами и ощетинившись копьями, быстро сближались. Сейчас они носили цвета своих партий — красные и зеленые туники поверх лат. Под грохот барабанов и завывание труб началась сшибка. Темп задавали быстрые и пронзительные трели флейт. На арене ломались копья и стучали щиты. Быстроногие венаторы каждого цвета пытались забежать в тыл вражеской шеренге и напасть на тяжеловооруженных сзади. Еще минута, и все смешалось: если бы не цветные пятна, никто уже не мог бы понять, что происходит. Поверженные, впрочем, быстро падали, и картина прояснялась. Большинство зеленых лежало на арене, испуская жалобные вопли или изображая агонию.

— Как они договариваются, кто ранен, кто убит? — спросил Киннам.

— Никак. Это показывает бой. Мне объясняли, что у гладиаторов строгая договоренность: если ты пропустил серьезный удар, должен упасть или умереть.

— То есть все на честном слове?

— Пожалуй. Но от этого только интереснее! Разве не так? — августа улыбнулась Феодору.

Внезапно амфитеатр ахнул и взорвался женскими криками. Евдокия, повернувшись, увидела, что один из зеленых стоит на коленях перед врагом, вооруженным огромной секирой, а его отрубленная голова болтается на лоскутке кожи! Евдокия вскрикнула, вцепилась в руку Киннама, зажмурилась и спрятала лицо, уткнувшись в плечо великого ритора. Тот и сам несколько опешил. Музыка смолкла на пару секунд, но потом вдруг разразилась громом. Обезглавленный вскочил с колен и стал, широко улыбаясь, раскланиваться во все стороны. Лишняя голова болталась у ворота резиновым мячиком. Вздох облегчения пронесся по трибунам, но можно было расслышать и крепкие выражения, особенно из дипломатических рядов.

— Хулиганы, просто хулиганы! — пробормотал Константин.

Испугаться он не успел, вернее, попросту не допускал, что во время представления чего-то нужно будет пугаться. Поэтому порыв Евдокии не укрылся от его бдительного взгляда, и на долю секунды император даже пожалел, что августа поддалась на такой детский фокус. «Если б она бросилась Киннаму на грудь при виде настоящей смерти, было бы лучше, — пронеслось в голове императора. — Впрочем, действительно ли лучше? Не все ли равно? Все и так должны заметить, что эта дружба зашла слишком далеко… Но какие мерзавцы! — все же усмехнулся Константин мысленно. — Вечно что-нибудь придумают, чтобы шокировать почтенную публику! И наверняка опять без Стратигопулоса не обошлось…»

Победа красных была полной. Весь амфитеатр, не исключая шокированных дам, поднялся и аплодировал актерам. Они уже все были на ногах — и живые и «раненые». Выждав несколько минут, гладиаторы построились в две колонны и бодро прошагали мимо императорской ложи, салютуя оружием. Константин приветствовал верных бойцов медленным жестом правой руки.

По окончании представления победители и побежденные должны были отправиться в ресторан, где, по традиции, каждый желающий мог присоединиться к их компании. Желающих было хоть отбавляй, особенно среди богатых аристократок и заезжих любителей экзотики. Августа с великим ритором уже куда-то исчезли. Император был этим отчасти даже доволен — ему не хотелось встречаться с ними взглядом. На душе у Константина собралась туча.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия