20 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День пятый (7)

Лайнер отправился в обратный путь в поздний час. Большинство гостей развлекалось в салонах, а те, кто не боялся ночной прохлады, гуляли или подремывали в креслах на носу и корме судна. Императрица довольно долго проболтала с госпожой Враччи на верхней палубе. Моника очень извинялась за поведение сына, но пыталась оправдать его тем, что Франц сильно раздразнил его всякими «глупыми намеками».
— Да, конечно, Франц выступил как провокатор, — согласилась августа, — но его тоже надо пожалеть: он пал жертвой своих слишком амбициозных родителей.

— О да, эти германцы вечно преувеличивают свое влияние на мировую политику, — кивнула госпожа Враччи, и в глазах у нее зажглись тщеславные огонечки. — Но, между нами говоря, — она чуть понизила голос, — Ангела совершенно невозможна! Надо еще удивляться, что Франц не вырос маменькиным сыночкам, даже умеет драться!

— Вероятно, господин Меркель все же создает нужный баланс, — улыбнулась императрица.

Простившись с Моникой, Евдокия поднялась в императорскую каюту. Там стоял полумрак — лишь у входа горел матовый светильник, да из больших окон, полуприкрытых жалюзи, струился свет внешних фонарей. Константин лежал на диване лицом к двери и не пошевелился, когда августа вошла. Спит! Бедный, все-таки он, в отличие от нее, сильно выматывается во время Ипподрома… Еще бы — все эти переговоры, интриги, намеки, полунамеки, которые надо уметь виртуозно делать и не менее виртуозно схватывать… А ведь, в сущности, в душе Конста совсем не интриган!.. Скорее, для него было бы естественней рубить с плеча и выражаться без обиняков, но он вынужден вести себя совершенно по-другому… Положение обязывает!

Когда Ипподром окончится, они с мужем, как всегда, уедут в тихий маленький дворец на Халки и проведут там несколько дней в покое и тишине: книги, прогулки среди сосен, рыбалка рано поутру… Евдокия любила эти поездки — после всей ипподромной суеты и веселья, как бы они ни были приятны, все же хотелось немного отдохнуть. Но, конечно, это была совсем не та усталость, что сейчас уложила на диван повелителя вселенной… Ему-то теперь было не до развлечений!

Впрочем, Константин не особенно любил развлечения такого рода. Бега не вызывали у него большого азарта, и он с трудом высиживал ежедневные семь заездов Золотого Ипподрома. Однажды, много лет назад, он даже пошутил, что с удовольствием бы посадил вместо себя двойника, а сам ретировался бы куда-нибудь в более спокойное место… Но тогда Евдокия не поняла его, даже обиделась, и больше речи об этом император никогда не заводил. Ей понадобилось немало времени, чтобы понять его характер, эту странную «меланхолию» — как ее называла про себя августа, — иногда нападавшую на него, эти тяжелые раздумья и тягу к чтению мрачных хроник времен Льва Ужасного и его преемников, эту — впрочем, до сих пор ей непонятную — любовь к холодным подвалам под Манганским дворцом, от одного воспоминания о которых Евдокии хотелось поежиться… Он так серьезно относился к своему положение самодержца! В юности это даже смешило ее. Впрочем, как она подозревала, такой настрой он унаследовал от отца, и втайне Евдокия порой радовалась, что ей не пришлось много общаться с покойным свекром — она сразу поняла, что не понравилась ему в качестве потенциальной невестки. Однако юный Константин настоял на своем, и это показывало, что он не был точной копией отца, но определенные черты характера — похоже, свойственные всей династии Кантакузенов нового времени — все же запечатлелись в нем неизгладимо.

Евдокия часто думала, каким вырастет их собственный сын. Пока в Кесарии не было заметно особой склонности к меланхолии… Влияние матери?.. Пожалуй, Евдокия на фоне прежних август выглядела действительно очень легкомысленной! Но это не вызывало у нее досады — наоборот, она этим даже немного гордилась и догадывалась, что именно эта веселость и жизненная легкость привлекли к ней Константина. Он находил в ней исцеление от своей «меланхолии», отдохновение душе, а она ощущала в нем непоколебимую твердыню, где можно было укрыться от всяких бурь, найти защиту от неприятностей, ободрение и ласку при трудностях и огорчениях. Порой, конечно, в нем проявлялась склонность к тиранству, были области, где он не терпел противоречий, были случаи, когда он упрямо стоял на своем, невзирая ни на какие доводы. Но зато с ним всегда было спокойно. Она знала: он любит ее так сильно и глубоко, что о подобной любви могла бы мечтать любая женщина, и, пожалуй, одним из самых явных свидетельств этой любви было то, что он оставлял ей свободу жить так, как ей нравилось — как и она ему, — и, несмотря на разные во многом вкусы и склонности, они почти никогда не ссорились и не ругались всерьез. В юности ей казалось, что так и должно быть, и только с годами, узнавая разные истории из чужой семейной жизни, она стала понимать, насколько ей повезло. Однажды она сказала об этом отцу, и тот, улыбнувшись в усы, ответил:

— Да уж, конечно! Кто ж еще, кроме императора, мог бы дать тебе возможность блистать так, как тебе нравится, и кто еще, кроме твоего мужа, мог бы тебе позволить делать это так, как ты это делаешь?

Евдокия порой вспоминала первые месяцы своей жизни во Дворце, когда она привыкала к новой обстановке, а принц всячески развлекал ее… и иногда ужасно смешно терялся! Она знала, что он думает о тех «главных словах», которые они должны были в конце концов сказать друг другу, но не торопила события — отчасти в силу врожденного кокетства, а отчасти потому, что не чувствовала себя окончательно и определенно готовой к такому разговору… О, ей пришлось определиться при почти драматических обстоятельствах! Кажется, в ту ночь она испытала самый сильный ужас в своей жизни — когда услышала от него «люблю» и «прощай» и почувствовала, что это совершенно невозможно, немыслимо — расстаться с ним! Потому что она уже не сможет жить без него. После той безумной ночи она нисколько не жалела о содеянном — и даже рискнула так прямо и признаться в этом на исповеди. Единственное, о чем она жалела, это о том, что не объяснилась с женихом чуть раньше…

Она смотрела на мужа, и ее лицо светилось тихой нежностью. Ей хотелось сказать ему что-нибудь ласковое, ободряющее… Но не стоит его теперь будить. Пусть отдохнет!

Евдокия подошла к окну и поглядела на нижнюю палубу. На видимом отсюда участке она была пуста, только чуть правее у борта стояли, облокотившись на перила, двое мужчин — это были Киннам и Рокар. Француз курил, стряхивая в Босфор пепел, и что-то говорил, улыбаясь. Бросив окурок в стоявшую тут же урну, Эрве дружески похлопал Феодора по плечу и ушел. Великий ритор остался один, продолжая смотреть на проплывавший мимо берег.

Августе вдруг подумалось, что, хотя Феодор и Константин, казалось бы, такие разные, между ними есть что-то общее. Внутренняя глубина, одиночество и… некая тайна. У Константина это было почти все, связанное с управлением государством — он редко посвящал жену в свои политические раздумья и планы, да она и интересовалась этим мало. Впрочем, она догадывалась, что если б даже политика была ей интересна, муж все равно не посвящал бы ее во все. Тут были его «интимные отношения» со властью, где император был всегда одинок — и считал, что должен один нести эту ношу.

Но, несмотря на то что Киннам был очень общительным и веселым человеком, не подверженным никакой меланхолии, умел развлечь и развлечься, любил танцы и зрелища, легко становился душой компании, и понравиться собеседнику, а тем более собеседнице для него ничего не стоило — словом, он был во многом почти полной противоположностью императору, — Евдокия, тем не менее, ощущала, что внутренне он был одинок и, может быть, едва ли не более одинок, чем Константин. В самом деле, у мужа была она, были дети… Правда, у Феодора тоже был сын, но он почему-то очень редко говорил о нем и ни разу не привозил его на Ипподром, хотя многие из здешних гостей приезжали даже с совсем маленькими детьми. Вообще все, связанное с частной жизнью Киннама, было покрыто мраком — августа знала об этом не более, чем могла сообщить справка в интернет-энциклопедии. Впрочем, ходили еще сплетни о якобы бесчисленных любовницах великого ритора, но августа брезговала подобными источниками информации. В любом случае, тайна была и у Феодора — то, во что он никого не посвящал… что-то, быть может, похожее на эти подвалы, куда любил спускаться Конста…

Прочитав романы Киннама, пообщавшись с ним один на один на самые разные темы и узнав его ближе, Евдокия поразилась, насколько их вкусы и ощущение жизни во многом были сходны — и в то же время почувствовала, что Феодор, несмотря на свою внешнюю открытость к общению, внутренне оставался закрыт… А ей теперь хотелось проникнуть в этот тайник, куда он никого не пускал. Что он скрывал там? Прошлое, какое-то горе, потрясение, может быть, пережитую любовь? В самом деле, если б он сам не испытал глубокое чувство, разве смог бы он написать такие романы?.. Впрочем, одно горе он точно пережил — смерть жены. А его сыну ведь сейчас, кажется, пятнадцать — столько же, сколько Катерине. Интересно, какой он? Похож на отца?..

В голове Евдокии роились мысли. «Ведь мы могли бы, наверное, стать хорошими друзьями… Правда, у меня не научный склад ума… Но зато, помимо науки, у нас так много общего! Даже удивительно… И как будто мы уже тысячу лет знакомы… Интересно, о чем он думает, глядя в ночь?.. Он выглядит так одиноко на этой пустой палубе…»

Она взглянула на Константина. Спит. Что ж, если уж не удалось приласкать мужа, не развеять ли одиночество великого ритора? Евдокия улыбнулась, взяла с вешалки тонкую шаль из синей шерсти и, накинув на плечи, вышла из каюты.

Августа думала, что Киннам услышит легкое цоканье ее каблучков по палубе, но он не повернул головы — видимо, глубоко задумался и перестал воспринимать окружающее. Когда она облокотилась рядом с ним на перила, он вздрогнул, взглянул на нее, и на его лице отразилась смесь удивления и растерянности, точно он не мог поверить, что видит перед собой Евдокию. Но в следующее мгновенье его лицо уже осветилось той улыбкой, которая так красила великого ритора.

— Здравствуйте еще раз, Феодор! — весело сказала августа. — Я заметила сверху, что вы одиноко стоите здесь, и решила потревожить ваши думы. Надеюсь, вы не будете недовольны?

— Если б вы доподлинно знали, насколько мне приятно ваше общество, августейшая, вам было бы стыдно так немилосердно кокетничать, — ответил Киннам. — Но я не смел и думать, что сегодня мне еще раз придется насладиться вашим присутствием.

— Какая удивительная скромность! — засмеялась Евдокия. — Вы сами не хуже меня должны знать, что ваше общество мне всегда очень приятно! Но без шуток, Феодор, я как раз сейчас думала… Я подумала, что мы могли бы стать хорошими друзьями, — она смотрела на сверкающий огнями европейский берег Босфора, медленно проплывавший перед ними, и не видела, как великий ритор снова чуть вздрогнул. — Мне жаль, что я так поздно узнала вас ближе! Вы… не очень обиделись на меня за то, что я так долго не удосуживалась прочесть ваши романы?

Она взглянула на Киннама и заметила, что он как будто взволнован. Несколько мгновений он смотрел ей в глаза так пристально, словно хотел добраться до самой глубины ее души. Евдокия даже смутилась и опустила ресницы.

— Ну вот, я так и думала, что вы обиделись, — тихо проговорила она и снова устремила взгляд в ночь. — Вы ведь, наверное, ждали моего отзыва…

— Да, очень ждал, — ответил Феодор так же тихо. — Но я не обиделся на вас, не беспокойтесь, ваше величество! В любом случае на этом Ипподроме вы вознаграждаете меня за годы ожидания…

Тут он вдруг умолк. Августа искоса посмотрела на него и поняла, что он действительно взволнован… и, пожалуй, сильно взволнован. «Ну, конечно, какая я дура, что вообще спрашиваю об этом! Конечно же, ему было обидно, ведь он вложил в эти романы, должно быть, столько души, столько сил… Но разве он теперь признается! Ах, все-таки как неудобно получилось!..»

— Во всяком случае, я надеюсь, что отныне мы будем лучшими друзьями, Феодор, — сказала она, — ведь у нас с вами столько общего, как выяснилось! И подозреваю, я обнаружила еще далеко не все сходство… Люди вроде вас — они, мне кажется, как море: вроде ныряешь все глубже и глубже, а до дна по-прежнему неизвестно сколько, хотя уже темно и видно далеко не все…

Он бросил на нее быстрый, но внимательный взгляд, улыбнулся и снова отвернулся к Босфору.

— Для меня большая честь вызвать у вас такое любопытство, августейшая! Впрочем, вы любите познавать людей… и при случае любите играть ими. В этом мы с вами тоже похожи. Но, как все женщины, вы иногда лукавите. Вот, например… скажите, вы действительно верите в дружбу между мужчиной и женщиной?

Евдокия немного растерялась.

— А… вы разве считаете ее невозможной? — ответила она вопросом на вопрос.

— Как вам сказать… Смотря что считать дружбой. Многие считают таковой просто более или менее близкое знакомство и время от времени беседы по душам. Но если говорить о дружбе как об отношениях людей, которые ощутили свое внутреннее сродство и общие интересы, всегда найдут о чем поговорить, в любой ситуации поддержат и помогут, способны понять друг друга с полуслова…

— Да-да, конечно, я именно это и имею в виду под дружбой!

— Я и не думал, что вы могли подразумевать иное. Но как раз с такой дружбой возникают специфические проблемы. Во-первых, часто дело портит банальная физиология, и порой куда сильнее, чем принято думать. И это даже в случае отсутствия выдающихся внешних данных. Впрочем, здесь все очень субъективно, ведь разных людей привлекает разное. Помните: «Твои глаза на звезды не похожи…» Я лично знаю случаи, когда дружба оборачивалась, например, тем, что «друг семьи» разрушал эту самую семью, хотя поначалу вроде бы и мыслей об этом не было. Но, помимо желания плотского обладания, существует еще желание властвовать над умом и душой другого. Часто оно бывает неосознанным, но от этого не менее сильным. Настоящая дружба… впрочем, как и настоящая любовь, ведь любви без дружбы не бывает, подразумевает свободу. Свободу для каждого и в то же время свободу, которую каждый оставляет каждому. А это очень трудно… может быть, это самое трудное в человеческих отношениях.

Августа была немного смущена таким поворотом беседы — ей еще не приходилось столь откровенно обсуждать с кем-либо, даже с мужем, подобные вопросы. Однако тема была такой интересной, что Евдокия не могла не продолжить разговор.

— Но неужели все так мрачно? — спросила она. — Вы говорите: «друг семьи»… Но такие «друзья», вероятно, одиноки? Ведь если у каждого из друзей уже есть любимый человек, своя семья, свое счастье, то зачем ему уводить кого-то?

— Действительно, незачем, — согласился великий ритор. — Но есть одно «но»: при условии, если каждый нашел в браке действительно свою половину. Это ведь далеко не всегда бывает.

Он умолк. Молчала и Евдокия, хотя на языке у нее вертелись несколько вопросов… которые нельзя было задать. Была ли для Феодора его покойная жена той самой «половиной»? Есть ли у него по-настоящему близкие друзья? Является ли таким другом, например, Эрве Рокар? И… все-таки что Киннам думает о возможности для себя дружбы с женщиной?

Наконец, она решилась задать вопрос, который казался наиболее безобидным и, кроме того, косвенно позволял узнать ответ и еще на один:

— Но все-таки среди ваших друзей есть женщины, Феодор?

— Одна. Мой бывший научный руководитель, в высшей степени замечательная женщина.

— Вот видите, значит, все не так уж страшно!

— О, я забыл сделать одну существенную оговорку, — усмехнулся Киннам. — Ей семьдесят два года.

— Вот как! — проговорила августа.

— Да. К сожалению, во всех остальных женщинах, претендовавших когда-либо на мою дружбу, я быстро угадывал… иное направление интереса, скажем так, — Феодор помолчал несколько мгновений. — Признаться, иногда я этим пользовался. Но, как вы можете догадаться, уже не в плоскости дружеских отношений.

Евдокия слегка покраснела и не нашлась, что ответить. Великий ритор посмотрел на нее.

— Как видите, ваше величество, я отнюдь не ангел, — он еле заметно улыбнулся. — Но мне кажется, и вы тоже. Разумеется, я не имею в виду ничего низкого! Просто… в вас очень много страсти.

Августа покраснела еще больше. Ей вспомнилось сегодняшнее танго и все, что было потом. «Я вела себя неприлично! — подумала она. — Боже мой, но… разве можно было иначе?.. Да ведь он сам спровоцировал меня! В познавательных целях?..»

Взгляд Феодора на миг остановился на ее губах, а затем великий ритор отвернулся.

Несколько секунд продолжалось молчание.

— Простите меня, ваше величество, — вдруг сказал Киннам, выпрямляясь. — Я, вероятно, смутил вас. Мне не стоило заводить разговор на подобную тему.

— Что вы! — проговорила августа. — Мне было очень интересно! Просто немного неожиданно…

«Мне еще ни с кем не приходилось говорить о таком», — чуть не сказала она, но запнулась. Это означало дать понять Феодору, что она не говорила на подобные темы даже с мужем, между тем как они ее интересовали… А отсюда, казалось бы, в свете сказанного Киннамом, логически проистекало, что между ней и Констой не было настоящей дружбы, когда можно свободно говорить «про все-все». Но ведь на самом деле у них не было повода для разговора о таких вещах… А дружба была! И та самая свобода у каждого для каждого, о которой сказал Феодор! Но… объяснять это ему сейчас, точно оправдываясь, было бы очень странно — ведь он вроде никого и не обвинял…

— Дамы и господа! — вдруг раздался голос из динамиков. — Через десять минут наш лайнер пребывает в порт Неория. Команда благодарит вас за то, что вы воспользовались нашими услугами. Мы надеемся, что вы приятно провели время, и желаем вам всего самого хорошего. Спокойной ночи!

Киннам повернулся к императрице и улыбнулся.

— Благодарю, ваше величество, вы скрасили мне минуты этого плавания!

— Спасибо и вам за очередную интересную беседу, Феодор, — весело ответила августа, возвращаясь к своему обычному светскому тону, — надеюсь, не последнюю! До завтра!

— До завтра, августейшая.

Взяв руку Евдокии, Феодор поднес ее к губам, но его поцелуй на этот раз был дольше обычного, а когда он выпрямился, то не сразу выпустил ее ладонь из своей… а она не отняла у него руки. Ей подумалось, что в этом жесте заключался молчаливый ответ на ее вопрос о возможности дружбы между ними, и ее лицо озарилось невольной радостью при этой мысли. Губы Киннама чуть дрогнули, и он, наконец, точно нехотя, отпустил ее руку и, поклонившись, быстро пошел прочь. Августа смотрела ему вслед, пока на палубу не начали выходить гости. Лайнер входил в Золотой Рог.

Императрица не подозревала, что почти все это время за нею и великим ритором наблюдали. Константин действительно дремал, когда она заходила в их каюту, но проснулся как раз в тот миг, когда Евдокия накинула шаль и вышла. Он еще полежал немного, потом встал, подошел к окну… и увидел их. На мгновение у него даже потемнело в глазах, сердце застучало тяжело и больно. Вспомнилась недавняя сцена после драки «рыцарей», августа и великий ритор, в полумраке, так близко друг от друга… Киннам, насмешливый и почти дерзкий… И Евдокия, словно избегающая смотреть на него… Неужели она обманывала его утром, уверяя, что ничего особенного между ней и Киннамом не происходит?!

Однако император тут же взял себя в руки и постарался включить рассудок. Нет, притворяться до такой степени она не могла. Или уж он совсем ее не знает — а подобной мысли он допустить не мог. Но если она не обманывает его, то вполне может обманываться сама. Ее явно очень сильно влечет к Киннаму — в силу сходства вкусов, быть может, чего-то еще… Но главное, пожалуй, даже не это. Главным было теперь то, чего ищет в этих отношениях сам Киннам. И уж конечно, это было не простое желание пообщаться с красивой и умной женщиной…

Константин отошел правее и принялся наблюдать за ними сквозь просвет между жалюзи — отсюда оба были видны ему, почти как на ладони. Но император внимательнее присматривался не к жене, а к великому ритору. Он заметил или, скорее, догадался, что Киннам сильно волнуется, ощутил в нем какую-то неуверенность. И тут впервые Константину подумалось, что со стороны Феодора здесь может идти речь далеко не просто о дерзком флирте. Император мало понимал в донжуанстве, но интуиция говорила ему сейчас, что, будь великий ритор обычным ловеласом, он вел бы себя иначе. К тому же, как подсказывала простая логика, Киннам в любом случае не дурак, недовольство императора своим поведением он не заметить не мог, и если все-таки он продолжает такую рискованную игру на глазах у всех, то не означает ли это, что он решил «поставить все на карту»? А если так, то это, конечно, говорит не о донжуанстве, а, скорее, о страсти, готовой пойти на все… И если Константин понимал, что августа увлечена, то уж конечно, это хорошо видел сам виновник увлечения — и этим увлечением, пусть поначалу вполне невинным, он при случае вполне может воспользоваться… А то, что Евдокия, по-видимому, этого не осознавала, только еще увеличивало опасность!

Когда император увидел, как Киннам простился с августой, решение полностью созрело и оформилось. Надо положить этому конец. Немедленно. И Константин уже знал, как это сделать.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия