22 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День седьмой (7)

Елизавета закрыла входную дверь, швырнула на стул у зеркала сумочку, скинула босоножки и босиком прошла в кухню, неся в руке пакет, откуда достала бутыль коньяка и водрузила на стол. Несколько секунд она смотрела на бутылку с некоторым сомнением, а потом опустилась на табурет и пригорюнилась.

Неудачи продолжали преследовать ее с завидным постоянством. Когда наутро после дня рождения Фроси она пришла в «Гелиос», оказалось, что «глюки» в работе одного из компьютеров, на которые поступила жалоба, вовсе не так безобидны, как надеялась Лизи, и она не смогла справиться с ними за час. Пришлось приходить еще раз после бегов и просидеть в офисе до вечера, выслушивая бурные споры о том, почему срезался Феотоки, кто сколько проиграл денег и на кого же теперь ставить. Лизи, с одной стороны, злорадствовала: «Так ему и надо!» — но, с другой, погибла сумма, поставленная на него как на будущего обладателя Великого приза, и выходило, что на нынешних бегах девушка не выиграла почти ничего, да еще потратила кучу денег на платье от Трано, оказавшееся бесполезным, а теперь даже не знала, на кого дальше ставить, поэтому было мало шансов выиграть что-нибудь в седьмой день. Правда, Григорий, позвонив, советовал ей ставить на Ставроса, но ставить было особо нечего, да и процент от ставок на победителя теперь был уже совсем низкий, не как в первые дни Ипподрома, поэтому Лизи решила больше не рисковать, тем более что после всего случившегося ей и вовсе не хотелось идти на бега.

Филиппа, с которым она надеялась развлечься, в пятницу целый день не было на работе, и секретарша на вопрос о нем сказала:

— А он уехал с новым технологом в халкидонскую лабораторию. Может, сегодня и не появится.

— Вы уже нашли технолога? — рассеянно спросила Лизи.

Она знала, что прежний технолог собрался увольняться и в «Гелиосе» искали замену.

— Да, Фил нашел, — ответила секретарша и почему-то взглянула на девушку чуть насмешливо.

Вскоре Лизи поняла причину этой насмешки. Вечером, уже уходя из «Гелиоса», она столкнулась в коридоре с Филиппом. Рядом с ним шла сногсшибательная блондинка — стройная, загорелая, голубоглазая, в коротком вишневом платье.

— О, Лизи, привет! — сказал Филипп. — Ты опять почтила нашу солнечную систему своим присутствием?

— Привет! — ответила Лизи. — Почему «почтила»? Не так уж редко я у вас появляюсь.

— Но редко задерживаешься. Как комета — прилетела, махнула огненным хвостом, и поминай, как звали!

Филипп засмеялся, его спутница тоже.

— Да что это я? — спохватился вдруг молодой человек. — Ведь вы еще не знакомы! Знакомься, Лизи, это Карина, наш новый технолог. Карина, это Елизавета, наш сисадмин, просто гений в своей области!

— Очень приятно! — Карина ослепительно улыбнулась.

— Мне тоже, — пожимая ей руку, Лизи постаралась изобразить не менее жизнерадостную улыбку.

— Ладно, Лизи, ты извини, мы торопимся, потом как-нибудь поболтаем, окей? — сказал Филипп.

— Да, конечно, — кивнула Лизи. — Пока!

И они разошлись в противоположные стороны. Лизи должна была еще попасть в «Синопсис», но было уже поздновато, да и не хотелось появляться там усталой и пришибленной — все-таки облом с Филиппом расстроил ее довольно сильно. Она позвонила в редакцию и узнала, что там аврал и работать будут даже в выходные. Лизи это было на руку, и на другой день она вместо бегов отправилась в «Синопсис».

Там все было, как обычно, только Стратиотис по-прежнему не появлялся, но народ уже привык к его отсутствию и работа шла в обычном ритме, хотя Александр слегка нервничал: он не знал, смогут ли Фома с Мари написать репортаж об окончании Ипподрома так, как надо. К тому же приближалось 25 августа — годовщина взятия Иерусалима, совпадавшая со днем смерти Георгия Схолария, на которую Стратиотис должен был писать очередную пафосную статью о судьбах Империи, божественном промысле, роли личности в истории и подобных материях. Такие монументальные тексты умел ваять тоже только Пан, но что, если он в ближайшие три дня так и не объявится?!..

На сайт «Синопсиса» больше никто не покушался, и, немного поболтав с Орханом и Александром, Лизи отправилась домой. Когда она уже села в автобус, позвонил Григорий и сказал, что домой придет не скоро — «немного загулял». Голос у него был радостный. Лизи не стала портить брату настроение жалобами на жизнь и пожелала счастливо повеселиться. А у нее самой настроение стремительно приближалось к нулевой отметке и грозило упасть гораздо ниже. В пустую квартиру возвращаться не хотелось, и Лизи, выйдя остановкой раньше, зашла в кофейню и долго сидела перед чашкой капуччино и ореховым пирожным, глядя на проплывавшие по Босфору корабли и круизные пароходики.

Итак, не прошло и трех дней, как все ее поклонники испарились. Исчез даже Панайотис! Ах нет, еще остается Орхан… но что же делать, если он ей не нравится! Хотя почему? Конечно, слишком пылкий, но не намного больше, чем Фил… Фила она упустила, бегая за возницей… которому даром не нужна! Да, брат прав: чего тогда Василь с ней гулял, подарки делал? Тот еще фрукт! Да и все они фрукты…

«Как это так выходит, что сначала я вроде бы нравлюсь многим, а потом хлоп — и ни одного нет? — думала Лизи. — Вот и в прошлом году было то же самое… Может, я что-то делаю не так? Но что? Вроде и на шею не вешаюсь, но и нос не ворочу, золотая середина… Или надо было мне поощрить Фила в ресторане? Но я тогда так надеялась на Василя!.. Да и что бы было, поощри я Фила? “Тебя проводить?” или “Может, заедем ко мне?” Вряд ли таким образом я бы его привязала к себе надолго… Вон, стоило появиться этой фотомодели, как он и побежал за ней! Нет, это несерьезно. Тогда даже и хорошо, что он на меня рукой махнул… Хорошо-то хорошо, но только я осталась одна! Черт. Черт, черт, черт!»

Пирожное казалось слишком сухим, а капуччино — приторным. Вдруг захотелось напиться. Лизи вспомнила, что неподалеку есть большой магазин спиртного. «Коньяку, что ли, купить? На последние деньги от выигрыша…» Она печально усмехнулась и, оставив недоеденным пирожное, вышла на улицу и направилась к «Империи Вакха».

Теперь она сидела, мрачно поглядывала на бутылку коньяка и думала, что одна ее все равно не выпьет… да и скучно одной пить! Что она, пьяница, в самом деле?! Может, подождать брата, а пока принять ванну? Точно! Давно уже не принимала… Впрочем, Грига, небось, придет не раньше полуночи, раз «загулял». Значит, придется все же сыграть роль алкоголика… Или, может, ну его, этот коньяк? Принять ванну, поглядеть какую-нибудь комедию, да и спать? Гмм… Ладно, сначала ванна, а там видно будет!

Ванна с розовым маслом немного успокоила ее и даже развеселила. Лизи вымыла голову, зажгла ароматическую палочку с запахом сандала и села сушить волосы, когда раздался звонок мобильника, и девушка с изумлением услышала в трубке голос Панайотиса.

— Здравствуйте, Елизавета, — сказал журналист тоном не просто унылым, но с нотками вселенской тоски. — Как поживаете?

— Ничего, спасибо… А куда же вы пропали? Вас все ищут!

— К сожалению, это не телефонный разговор, — вздохнул Стратиотис. — Но я, собственно, как раз по этому поводу. Видите ли, я оказался сейчас в таком положении, что должен обременять своих друзей — вы ведь позволите называть вас моим другом, Елизавета? — просьбами о небольшом гостеприимстве… На несколько часов, не более. Ну, иногда до утра… По обстоятельствам. Если мы встретимся, то я постараюсь объяснить, в чем дело. Правда, не все меня понимают, далеко не все, — снова вздохнул молодой человек.

— Ну пожалуйста, приходите, — Лизи была удивлена, но не безмерно: она уже начала привыкать к тому, что на этой неделе странные вещи случаются одна за другой. — Знаете адрес? Улица Комита Скилицы, дом три, квартира пятнадцать. Это в двадцать четвертом регионе, можно доехать автобусом от метро «Святой Дамиан». Или вы на машине?

— Да нет, какая теперь машина… Ее слишком хорошо знают, это опасно! Приходится передвигаться пешком.

— Ну, вот и отлично, приходите. Я все равно одна, брат появится не скоро, — добавила Лизи, сама не зная, зачем.

— А вот это очень кстати, — отозвался повеселевший Панайотис. — Мне сейчас лучше избегать лишних глаз.

Отключив связь, Лизи рассмеялась. Вот так сюрприз! Уж о чем она никогда не думала, так это о вечере с Паном, да еще у себя дома! Ну что ж, хоть Пан и зануда, но, по крайней мере, будет с кем выпить коньяку. Правда, Пан еще и трезвенник страшный, как говорят… Но ничего, раз он не за рулем, то почему бы ему не выпить!

Девушка досушила волосы, подошла к зеркалу и задумалась. Что бы такое надеть? О, а не надеть ли это несчастное трановское платье? Может, хоть Пан его оценит?.. А правда, интересно, понимает ли он что-нибудь в таких вещах? Сам он, по крайней мере, одевается всегда элегантно… И волосы заплести как-нибудь покрасивее…

Через полчаса нарядная Лизи хозяйничала на кухне: достала две коньячные рюмки и красивые салфетки, разломала и положила в розетку шоколадку, вынула из холодильника колбасу и сыр, порезала и разложила на тарелки. «Тьфу-ты, забыла купить лимон! — подумала она. — Ну, ладно, обойдемся!»

Тут раздался звонок в дверь. Стратиотис появился на пороге какой-то помятый, сгорбленный, почти неузнаваемый. Он был взъерошен, небрит — причем, щетина торчала у него на щеках какими-то кустами — и вдобавок ко всему смотрел на Лизи сквозь темные очки. На плече журналиста болталась пухлая спортивная сумка.

— Здравствуйте, Елизавета! — проговорил Панайотис вполголоса и почему-то оглянулся. — Можно войти?

— Проходите, — пробормотала слегка растерявшаяся девушка. — Вы, однако же, довольно странно выглядите.

— Увы! — горестно воскликнул гость, снимая обувь. — Меня преследуют. И, похоже, уже выследили… — пройдя на кухню, он подошел к окну и осторожно выглянул из-за занавески на улицу. — Так и есть! Эта машина мне сразу не понравилась. Она гонится за мной по всему Городу. Я даже спрыгнул сегодня с эстакады в Космидии, чтобы от нее отделаться, но все напрасно!

— Успокойтесь, Пан! — звонко рассмеялась Лизи. — Уж эта машина вам точно ничем не грозит!

— Почему же? — обиделся Панайотис.

— Да потому, что она стоит на приколе уже полгода! Дядя Феодосий снял с нее мотор, а обратно никак не поставит.

— Но там сидели очень странные люди и смотрели на меня во все глаза! А потом задернули занавесочки!

— Ну конечно! Он по вечерам забирается с приятелями в салон и пьет камандарию!

— Не может быть! Я ведь записал номер. Сейчас, сейчас, — Панайотис начал судорожно рыться в карманах.

— Ну, бросьте же, Пан! — сердито топнула ногой Лизи. — Садитесь лучше за стол. Я сегодня не расположена к трезвому образу жизни, но выпить было не с кем, а тут вы, очень кстати!

Почувствовав себя в относительно безопасности, да еще возле накрытого стола, Стратиотис ободрился и оживился, но не расслабился: он сразу оценил толщину ломтиков колбасы и прозрачность дешевого белого сыра. Сглотнув слюну, журналист солидно произнес:

— Елизавета! Вы меня простите, но я, собственно, хотел сбегать в магазин, а то получается невежливо. Вот только сумку тут оставлю. Видите ли, я со вчерашнего дня не ел, а все эти переживания…

— Зачем же бежать, вот еда, и у меня еще найдется что-нибудь в холодильнике, хотя… — Лизи растерянно заглянула в старенький «Борей». — Вот, оливки… пирожок… Честно сказать, я редко ем дома, все беготня, разъезды. Да и поздно уже, кажется, обедать.

— Обедать никогда не поздно! — наставительно поднял палец Стратиотис. — Особенно тем, у кого уходит много энергии на умственную деятельность.

— И беготню от машин без мотора, — не удержавшись, съязвила Лизи.

— Не только, — буркнул Пан, выбегая на лестницу.

— Захватите, пожалуйста, лимон! — успела крикнуть Лизи ему вдогонку.

Но напрасно: появившийся через полчаса Стратиотис принес все что угодно, кроме лимона. Скинув невесть откуда взявшуюся красную панаму и вывернутую наизнанку ветровку — «это для маскировки», объяснил он, — Панайотис начал выгружать свою добычу: огромную жареную утку, фрукты, французский сыр, японские суши и еще множество вкусных вещей. Лизи, оценив размах предполагаемого ужина, на миг озадачилась, а потом сказала:

— Слушайте, вы так много всего принесли, что тут даже негде разложить! Пойдемте тогда уж в комнату, я там стол раздвину, удобней будет.

К некоторому смущению Панайотиса, они прошли в комнату Лизи, и журналист принялся исподтишка с любопытством оглядываться. Главное место тут, безусловно, занимал компьютерный стол, возле которого толпились длинные высокие подставки с дисками, и книги — они заполняли узкий стеллаж в углу слева от окна, лежали на табурете и небольшими стопками просто на полу. Компьютерные руководства соседствовали с монографиями вроде «Создавая картину вселенной» и романами — судя по названиям на корешках, в основном любовными.

Лизи между тем выдвинула из угла раскладной стол, который использовался всего несколько раз в году. Стратиотис поспешил помочь. Пока он раздвигал стол и устанавливал его точно в центре комнаты, между кроватью и шкафом, хозяйка достала из комодика цветастую скатерть и принесла из комнаты брата мягкий стул.

— Это вам, Пан, а я сюда, — она придвинула к столу компьютерное кресло. — А теперь айда на кухню, надо принести ваши вкусности!

Вскоре вся еда расположилась на тарелках и блюдцах, и журналист, перекрестившись, за неимением лучшего, на пыльную люстру, приступил к трапезе. Пока готовился стол, Лизи тоже ощутила сильный аппетит и с удовольствием присоединилась к своему гостю, но прежде она достала с полки фонарик из цветного стекла со свечкой внутри, зажгла и водрузила на стол. «Если уж с Филом романтический вечер не удался, проведем его с Паном! — подумала она. — Вот только коньяк — не слишком подходящий для этого напиток… Знала бы, купила бы лучше пару бутылок вина… Но ничего, так тоже неплохо!»

При виде коньяка Панайотис поморщился, но быстро дал себя уговорить заботливой Лизи, заметившей, что человека в состоянии нервного стресса выследить и поймать на улице гораздо проще, чем сытого и спокойного.

Отпив из своей рюмки, Стратиотис с набитым ртом прочел маленькую лекцию о том, что хороший коньяк ни в коем случае не нужно заедать лимоном — только сыром или миндальными орешками! После второй рюмки он окончательно расслабился и наконец-то заметил, что на хозяйке стильное и красивое платье.

— Вам оно очень идет, Елизавета! — сказал он, грустно улыбнувшись. — Это, наверное, от Трано? Узнаю стиль. У вас хороший вкус!

— Да, оттуда.

Лизи вдруг ощутила особенное удовольствие от того, что Пан сразу же угадал, какая у нее ценная и модная обновка. Ей тоже захотелось сказать ему что-нибудь приятное. Но вместо этого она спросила:

— Так что же с вами произошло, Пан?

Журналист мгновенно сник, перестал жевать и уставился куда-то в угол.

— Помните, Елизавета, недавнюю хакерскую атаку на наш сайт? Оказалось, это сделали люди митрополита Ираклийского. А может быть, кто-нибудь и посерьезнее их, — пробормотал он упавшим голосом. — И теперь они преследуют меня!

— Что же им нужно? — удивилась девушка.

— Боюсь, что моя жизнь.

— Неужели? Ну, так обратитесь в астиномию!

— Я пробовал, они надо мной только посмеялись, — печально ответил Стратиотис. — Но я-то знаю из своих надежных источников, что меня ищут…

Лизи стало смешно.

— Налейте-ка еще по рюмке! — попросила она, озорно улыбнувшись. — Если они вас будут искать так же профессионально, как заметали следы взлома, то вам до старости придется ходить озираясь и в темных очках!

— Ох, не говорите! — отозвался Панайотис, не заметив иронии. — Верите ли, я даже во сне озираюсь. Мне ведь вчера пришлось переночевать в лодке на Золотом Роге. Смотрю — качается посудинка с небольшим навесом, притянул ее за цепь к берегу, залез и лег. Только спать не мог. Все казалось, что кто-то шепчется на берегу, крадется… Стал на луну смотреть и так долго смотрел, что даже увидел, как она выросла на два пальца. Честное слово!

— Ага, это вы, наверное, сутки проспали в вашей лодочке! — расхохоталась Лизи. — Но знаете, что? Мне надоело с вами обращаться так официально. У меня больше нет друзей, с которыми я была бы на «вы». Так что, Пан, если уж ты пришел сюда на ночь глядя и пьешь со мной коньяк, то давай оставим церемонии.

Стратиотис густо покраснел.

— Ну, пожалуйста, я не против… Просто я так привык со всеми… я буду еще долго путаться, простите! И вообще, — тут Стратиотис покосился на окно, за которым уже опустился совершенно синий вечер, — я боюсь, мое общество опасно для вас, я скоро уйду, не буду мешать. А вы ешьте, вон сколько всего…

— А почему, собственно, ты уйдешь? — удивилась Лизи. — Я тебя как будто не гоню. Вон, постелю у брата в комнате, это все-таки лучше, чем всю ночь гипнотизировать луну. Я ведь тоже не чужда добродетели, — усмехнулась хозяйка, отпивая из рюмки. — Но, если честно, я не очень верю, что есть смысл от кого-то бегать.

— Да, но митрополит Кирик…

— А что ему, собственно, не нравится?

— То, что вернулись к проекту нефтепровода, а я его поддержал.

— Кирика?

— Проект!

— А разве это от тебя зависит?

— Нет, но…

— Хорошо, а тебе-то самому эта идея нравится?

— Нет!

— Тогда зачем писал, что это правильная политика?

— Ну, это моя обязанность…

— Что? Писать не то, что думаешь?

— Не совсем не то, я все же старался не отступить от своего христианского долга!

— А эти люди Кирика и сам Кирик — что, не христиане?

— Христиане…

Панайотис совсем загрустил. К тому же хмель ударил ему в голову, и он воспринял допрос болезненно. Лизи это заметила.

— Не обижайся! — сказала она кротко. — У меня ведь математический склад ума, поэтому я хочу уловить какую-нибудь логику. Но не могу, и это меня бесит.

— Они христиане, но у них другие цели!

— Да ну?! А у тебя какая цель? Для чего ты вообще живешь на свете? — Лизи раскраснелась, длинная кудрявая прядь упала ей на лоб, но она не замечала этого беспорядка. — Наливай!

— Моя цель, — Стратиотис поморщился, проглотив рюмку коньяка, и, не успев закусить, ответил четко, без запинки: — спасение души!

— Час от часу не легче! — Лизи вскочила и заходила по комнате, точнее, по оставшемуся свободным небольшому квадрату пола. — А скажи на милость…

Тут у нее зазвонил мобильник. Это был Григорий, он сообщил, что задержался в гостях слишком далеко от дома и друзья предложили у них переночевать, поэтому он вернется только утром.

— Все с тобой ясно, — сказала Лизи. — Ну, ладно, тогда счастливо, до завтра! Вот видишь, Пан, тебе везет! — обратилась она к журналисту. — Это брат звонил, он в гостях будет ночевать, так что ты можешь свободно занять его комнату.

— Спасибо! — пробормотал Стратиотис. — Вы настоящие друзья!

— Ерунда! — тряхнула головой Лизи. — На моем месте так любой нормальный человек поступил бы… Да, так вот ты мне скажи, — она остановилась перед Панайотисом и, протянув руку, ткнула журналиста в грудь указательным пальцем, — лицемерие тебя приближает к твоей цели? И что вообще приближает?

— Пост, молитва, соблюдение заповедей! — прошептал Стратиотис, стараясь не смотреть на обнаженную руку девушки.

Он вдруг почувствовал огромную обиду, созревшую в его сердце. Только непонятно было, на кого и за что…

— Замечательно! Прекрасно! — воскликнула Лизи, снова принимаясь мерить шагами комнату; Панайотис ощущал легкий запах ее духов: нотки ванили, сандала, что-то еще трудноуловимое. — Мы с тобой даже об этом говорили недавно! Я хочу сказать, что если тебе так ясна цель, то…

— А вам… тебе не ясна? — перебил Стратиотис. — Ты неверующая?

— Не знаю. В принципе, верующая… но как-то не так. То есть я хочу сказать, что если бы мне все было так ясно и понятно, то я бы давно… не знаю… в монастырь ушла или другую жизнь начала вести.

— Я не могу другую жизнь вести, — Стратиотис посмотрел на Лизи грустно и влюбленно. — Какой из меня монах, если постоянно работа, встречи, пресс-конференции, банкеты, и ничего не успеть, ничего по-настоящему, все наполовину…

— Ну, так меняй жизнь! Не можешь? Тогда я тебе вот что скажу: твой журналист мешает тебе быть христианином, а христианин мешает журналисту, и положение твое безвыходное. Потому что ты все время всего боишься.

— Я не трус, — твердо сказал Панайотис.

— Не сомневаюсь! Но это нужно бы как-то доказать, — сказала Лизи, снова усевшись в кресло. — Наливай еще! Ты напоминаешь мне покойного императора, который велел разобрать мост перед Золотыми воротами…

— Ну да, после того, как этот безумный Сфрандзи-Палеолог решил поиграть в дворцовый переворот и провел там танковую колонну! — вставил Стратиотис.

— Не важно! Это был только повод! Ведь тогда во всеуслышание было заявлено, что воевать мы ни с кем не будем и, значит, триумфы больше не нужны.

— Но во время церемонии государь заметил, что в случае нужды мост легко восстановить, об этом все знают!

— А все-таки до сих пор не восстановили. Поставили себе рамки и живем в них.

— Разборка моста — просто каприз, а восстановление — уже большой политический шаг, — пожал плечами журналист.

Выпив снова, Лизи стукнула рюмкой по столу, нахмурилась, и произнесла, разглядывая скатерть перед собой:

— Все вы, благочестивцы, боитесь чего-то. Если б я так верила, как вы, я бы не боялась. Ни смерти, ни своих же собратьев. А вы все, такие умные и хорошие, боитесь. Придумали себе кучу условностей, заповедей, постов, молитв, а выходит, что они вам только мешают. Чуть что не получилось, уже трагедия. В итоге вся эта «традиция» вас не к Богу приводит, а только от Него уводит. Потому что за этими вашими заповедями уже ничего не видно — ни Бога, ни человека…

— Это не наши заповеди, это заповеди Церкви!

— Она без них возникла, все в основном потом наросло. Попробуй разберись теперь, что к чему! А если ты такой правильный, то иди к своему священноначалию на поклон. Пусть оно тебя защищает…

— Знаешь… знаете, Елизавета, — печально проговорил Панайотис, — я ведь, конечно, осёл. Я это понял. Пока бродил по улицам и пытался посмотреть на себя со стороны…

Тут Лизи прорвало. Она почувствовала, что нащупала специальный код, который помогает общаться со Стратиотисом, и не хотела упустить эту возможность.

— Давно бы так! Искренности у вас, православных, нет! — воскликнула она. — Вот скажи, почему ты до сих пор не женился?

— Это большая ответственность! — испуганно прошептал Панайотис и сразу же стал красным как солнце, погружающееся в океан.

— Ну, вот я и говорю, что ты боишься! Пусть ответственности, а боишься. А еще душу хочешь спасти! Не знаю, все эти предания… говорят, там выдумок половина, а то и больше… Ну, не важно! Я в детстве читала про святых, и в школе еще по литературе проходили некоторые жития… как это? «Эпические», вот, вспомнила! Так вот святые-то, на которых ты все ссылаешься, они ничего не боялись! Если считали, что нужно делать то или это, то и делали. А ты что? Как монах ты жить не можешь, но ты и как человек жить не можешь! Где нормальный человек действовал бы, не задумываясь, ты боишься… Скоро своей тени бояться начнешь, — Лизи умолкла на секунду и выпалила: — Ты вот даже и ко мне не пришел бы, если б не эта опасность, от которой ты бежишь!

Она вдруг обиделась на Пана и вообще на весь мир. Ей захотелось быть едкой и остроумной.

— Ты просто хочешь, чтобы у тебя было все не так, как у всех, вот и все, — Лизи снова поднялась из-за стола: свеча в фонарике уже догорала. — Это называется у вас… гордость, вот как! Хотя я не считаю, что это такой уж смертный грех… Извини, я не богослов и тем более не психоаналитик, — она заменила свечку, и комната, уже утонувшая было во мраке, снова озарилась теплым веселым сиянием. — Я просто компьютерщик и вижу, что в тебе живет некий вирус. Хотя это твое дело, конечно, — спохватилась Лизи увидев, как помрачнел Стратиотис, — я не вправе судить. Но он тебе, кажется, жить мешает.

Она стояла, чуть опершись рукой на краешек стола, в легкой голубой тунике, такая хрупкая и в то же время решительная… Стратиотис глядел на нее и думал, что эта девушка и правда создана для каких-нибудь космических далей, а вовсе не для этой бедной квартирки… и уж точно не для того, чтобы вылавливать в интернете православных хакеров!

А Лизи вдруг поняла, что ее страшно раздражает нерешительность Пана, его инфантильность и беспорядочность его мышления. «Словно система с перепутанными реестрами, — подумала она. — Но ведь это чаще всего поправимо! Или я не сисадмин?!»

В ее голове постепенно сгущался хмельной туман, и какой-то голосок в глубине — тихий, но достаточно настойчивый — твердил ей, что сейчас она никакой не сисадмин, а женщина, которой хочется внимания и… ласки? Ну да, а почему нет, в конце концов? Что в этом может быть постыдного или преступного? Человек она или нет? Вот, даже великий аскет Пан притащился за человеческим участием! А куда тащиться ей самой?..

Лизи внезапно почувствовала себя жутко одинокой и брошенной. Даже захотелось плакать. А еще — чтобы Пан обнял ее за плечи и прижал к себе. В самом деле, вот человек, которому она явно нравится… и, надо признать, он ей тоже вовсе не противен! Но другой бы на его месте уже давно действовал куда решительней, а Пан запутался в своих представлениях, напридумывал себе невесть чего… Похоже, его приход к ней сегодня и подаренный ужин — самое решительное действие, на которое он способен самостоятельно, а дальше… надо его подтолкнуть? Ну, а почему, собственно, она должна стесняться? Разве ей хочется чего-то плохого?..

После она уже не могла вспомнить, каким образом они с Панайотисом оказались сидящими в полумраке на ее кровати, обнявшись, причем Пан невнятно бормотал что-то про свою бабушку, про какую-то ландышевую поляну, и даже — о, боги! — про жизнь каппадокийских отшельников… А Лизи горько плакала, уткнувшись ему в плечо и вцепившись в рукав его рубашки. Пытаясь ее утешить, он гладил ее по растрепавшимся волосам, по обнаженному плечу, а потом… Каким образом его рука очутилась за вырезом ее платья? Этого Лизи тоже не помнила. Смутно всплывало в памяти, что она пробормотала, взглянув на него укоризненно: «Что ты делаешь, и тебе не стыдно?» — и тут же поощрительно положила свою руку сверху… А потом все смешалось: поцелуй в губы, в шею, его рука на ее колене, пуговицы его рубашки, которые не поддавались ее точно ватным пальцам, ставшее вдруг лишним платье — неужели Стратиотис сам помог ей стянуть его через голову? — его руки на ее теле, вихрь новых ощущений, незнакомых, но именно тех, каких ей давно хотелось — хотелось так сильно, что теперь она отдалась им уже безо всякого рассуждения. Впрочем в какой-то момент Пан еще попытался остановиться, но она, ощутив его нерешительность, пробормотала тихо, но внятно:

— Не трусь!

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия