23 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День после (7)

Утверждение бумажного номера происходило, как всегда, в торжественной обстановке. «Старик» поставил свою электронную подпись под макетом, и отправил его в типографию. В тот самый момент, когда он нажал на «ввод», собравшиеся в его кабинете сотрудники закричали, по традиции, «в добрый путь» и выпили «на счастье» рицину, разлитую по пластмассовым стаканчикам. Главный, как обычно, обвел толпу невеселым взглядом и посетовал на греческое разгильдяйство, из-за которого сдача каждого номера происходит почти в боевых условиях.

— Впрочем, теперь условия и впрямь становятся боевыми, — заметил он. — От редакции в сопредельные с Московией страны едут сразу четыре военных корреспондента — Кицикис, Памук, Папандреу, Амиридис.

Мари не поверила своим ушам:

— Кто?!

— Да, Фома. У него пока нет особого опыта в таких делах, но Стратигопулос обещал ему помощь. Он вернулся на службу, и они вместе летят в Грузию.

Мари стояла, как громом пораженная, но никто, похоже, не удивлялся тому, что тихий ученый Фома, ни с того ни с сего, решил выступить в роли военного корреспондента. Здесь привыкли ко всему…

Проводив макет, сотрудники «Синопсиса» сразу приступили к празднованию, несмотря на вялые протесты «старика». Это тоже была часть ритуала, не подлежавшая отмене. Все бесцеремонно расселись за длинным столом, упиравшимся одним концом в массивный двухтумбовый агрегат, за которым восседал начальник, и вновь наполнили стаканчики. Молодые практиканты поминутно куда-то бегали и таскали сумки, аппетитно пахнувшие и подозрительно звеневшие. Главный поначалу хмурился и ворчал по поводу того, что его кабинет опять превращают в кабак. Несколько подхалимов, усевшись поближе к нему, согласно кивали и посматривали вокруг с укоризной. Но после второго стаканчика, деликатно и незаметно поднесенного кем-то из-за спинки кресла, повеселевший «старик» вскочил с места, подсел к дизайнеру и начал с жаром объяснять ему что-то про современные интерактивные технологии.

На другом конце стола рассматривали только что полученные со склада бронежилеты для командировок — красивого кремового цвета, с золотым орлом и черной надписью «пресса».

— Ты видела уже? — спросил Орхан, сунув Мари в руки бледную распечатку какой-то фотографии.

На перекладине футбольных ворот, в окружении толпы мрачных людей, болтались семеро повешенных. Несмотря на ужасное качество снимка, были видны их высунутые языки.

— Что это? — воскликнула Мари, отшатнувшись.

— Члены московского Верховного Совета, — отозвался голос сзади. — Те, которых успели поймать.

— А остальные? — спросил еще кто-то.

— Никому не известно. Там полный хаос. Есть слухи, что пытаются поднять воинские части. Только вряд ли у них это получится, это все мелкие сошки, главари-то все в этой гирлянде.

— Радио «Свобода» передало, что восставшие в Москве пустили канализационные стоки в подземный бункер, где они прятались, так что поневоле пришлось выбираться, — подал вдруг голос «старик», отвлекшись от своего разговора.

Все разом загалдели:

— Ох, что же там теперь будет?

— Все что угодно.

— Полагаете, Московия может даже стать приличной страной?

— Вполне! Если достаточно радикально расправится со своим прошлым.

— Каким же образом? — спросила Мари.

— Да вот, хотя бы таким, как на этой фотографии, — отозвался Александр из отдела политики. — То есть я хочу сказать, что самосуды это, безусловно, ужасно, но, откровенно говоря, эти господа заслужили свою участь и никто о них плакать не будет. Они-то уж, во всяком случае, со своим народом не церемонились.

— Как это кошмарно! — воскликнула Мари.

— Вот что значит женщина, — усмехнулся Орхан. — Еще утром, можно сказать, советовала русским не миндальничать, а тут сразу на попятный!

— Я советовала?! Где?

— Мари, да ты просто переработала! Как где? В своей же знаменитой статье!

Девушке пришлось умолкнуть: припомнив написанное Стратигопулосом, она поняла, что сейчас лучше не строить из себя чувствительную особу.

— Боюсь только, что московиты немедленно ударятся в крайний национализм… Там столько противоречий! — продолжал Александр. — Да и вся их подпольная литература до сих пор издавалась в этом ключе.

— Им надо монарха завести, как у нас — чтобы мыслил широко, — засмеялся Орхан.

Но Александр возразил ему решительно и без тени улыбки:

— Что ты! Это наше эксклюзивное изобретение, оно далеко не всем подходит. Да и в любом случае монархия — растение капризное, требует тщательного присмотра и ухода в течение столетий!

— Очень, очень это все вовремя, — объяснял между тем «старик» своим соседям. — Во-первых, нефтепровод. И Баку, и Тифлис слишком близко от московских границ, действительно был большой риск. Во-вторых, хурриты. Сейчас самое время с ними разобраться, уж им-то помогать будет некому! А в-третьих, это уникальный шанс для нас утвердить свое влияние в этой загадочной стране.

— Да уж, как это удачно совпало с окончанием Ипподрома! — задумчиво проговорил верстальщик. — Мне иногда кажется, что это не скачки квадриг, а большая рулетка, где другие правила и законы, чем мы думаем. Августейший словно ставит фишку на кон и каждый раз что-то выигрывает.

— Да это не рулетка, это символ всего нашего бытия, разве ты не знаешь? — сказал художник. — Арена это море, трибуны — земля вокруг него, двенадцать ворот — месяцы года. А Спина — это, наверное, земная ось, вокруг которой все и закручивается.

— Кем?

— Должно быть, василевсом, как символом Бога, — сострил Орхан.

— Эй вы там, хватит обсуждать самодержца! — раздался голос главного. — Слушать смешно. Умные вы все больно… Прямо сейчас всех в Синклит сажай! Лучше бы материалы вовремя сдавали.

— Я хочу танцевать! — капризно воскликнула вдруг Катерина из отдела зарубежной прессы.

— Только не здесь! — решительно отозвался главный. — Идите в холл. А то опять что-нибудь мне тут опрокинете.

Кто-то сразу включил магнитофон, откуда понесся довольно низкопробный французский шансон. У Мари совершенно не было желания танцевать под такую музыку, да и вообще хотелось тишины. Ее мысли перебивали одна другую, и она поспешила выбежать в коридор.

Там, прямо за дверью, она столкнулась с Амиридисом собственной персоной. Он имел весьма озабоченный, но все же приветливый вид.

— Так ты летишь с десантом? — воскликнула девушка.

— Да, я сегодня это решил, — немного смущенно ответил Фома. — Что тебе привезти из Тифлиса?

— А что там есть? Это все настолько неожиданно… Когда ты отбываешь?

— Завтра рано утром.

— Послушай, — проговорила Мари, — мы ведь, наверное… долго не увидимся? Может посидим, поболтаем?

— Тогда пошли на крышу! — предложил Фома. — Там тихо, красиво, а ты там наверняка никогда не была?

Они поднялись на верхний технический этаж, прошли по пыльному бетонному коридору с редкими тусклыми окнами, где стены были заплетены проводами и трубами, открыли скрипучую дверь и оказались на плоской кровле. Здесь повсюду торчали антенны, грибки вентиляционных шахт, серебристые ящики с гудящим оборудованием. Расположившись на длинном каменном блоке, Мари и Фома молча принялись разглядывать нежащийся в лучах закатного солнца Золотой Рог, чешую красных крыш и темную облачную гряду на горизонте, куда уже собиралось опустится дневное светило. Точки самолетов одна за другой возникали в желтоватом небе, увеличивались, и медленными сверкающими крестами опускались вниз.

— Ты знаешь, ведь я решила устроиться в штат редакции, — первой нарушила молчание Мари. — А то болтаюсь как неприкаянная: и не работаю толком, и не учусь, и даже в Академию по-настоящему не готовлюсь, это так, одни слова. А узнать нужно много и поучиться есть чему, это я сейчас только поняла, когда мы статью писали. И… знаешь как меня «старик» отругал за мой репортаж о закрытии Ипподрома? Я сначала думала — разревусь и убегу, а потом решила: нет уж! Если уж я хочу стать писателем, нужно научиться сначала хотя бы статьи писать. Верно?

Амиридис кивнул. Глядя на диск солнца, красневший на глазах и опускавшийся все быстрее, он, казалось, витал мыслями очень далеко. На самом же деле Фома украдкой бросал взгляды на подол красного платья Мари, в каком-то полузабытьи пытаясь уловить момент, когда оно станет одного цвета с багровеющем светилом. Но ничего у него не вышло. Платье было сначала темнее солнца, а потом вдруг стало гораздо светлее и… через минуту уже не с чем было сравнивать, потухший диск скрылся в завесе туч.

Фома сразу очнулся.

— Так ты все-таки решила стать писателем? А как же благотворительность, Палестина и прочие планы?

Мари засмеялась.

— Нет, это все тоже несерьезно. Да и папа, думаю, сейчас еще не готов тратить деньги на ленивых голодранцев, как он их называет. Наверное, он еще слишком молод душой.

— Молод душой для того, чтобы любить людей, да еще единоверцев? — удивился Фома.

— Скорее для того, чтобы великодушно простить все их слабости. Ему кажется, что бедные… Ох, да что это я сплетничаю? — спохватилась девушка. — Я вроде и не собиралась вовсе.

— Да ничего, это все между нами, — пробормотал Фома и пнул несколько раз большую коробку с пустыми пивными бутылками, предусмотрительно оставленную на крыше уборщиком. — Я же не особо болтливый, как ты могла заметить. Я вот, кстати, давно уже купил билеты… билет для тебя. Это будет очень камерный концерт, на него просто так не попадешь. Представь себе, группа монахов из Сирии, поют древние стихи, играют на древних инструментах, но исполняют и свои сочинения. Даже про любовь, как ни странно. В этом вся соль, собственно, ты понимаешь. Когда монах поет про настоящую любовь, как он ее понимает, это… — Амиридис обеими руками изобразил в воздухе что-то очень неопределенное. — Они хорошие, талантливые и благочестивые, только начальство их не любит, так что концерт почти секретный. Я думал с тобой пойти, если ты согласишься, но вот, не судьба, — он порылся во внутреннем кармане пиджака, нащупал пару билетов, осторожно вытянул один и передал Мари. — Держи.

— Спасибо, — грустно улыбнулась девушка. — Жаль, что тебя не будет, — она помолчала немного и вдруг спросила, глядя в сторону: — Скажи, а какая она, настоящая любовь? Что значит любить?

— Она такая… Это Фатум. Ее символизирует статуя Елены у нас на ипподроме.

— Неталантливый новодел! — воскликнула Мари.

— Не важно. Знаешь, что меня потрясает в ее истории? То, что она вернулась к Менелаю.

— А разве могло быть иначе? За нее ведь и велась война.

— Не представляю. Но не представляю и того, как они могли снова зажить вместе после таких событий, таких утрат. Просто это была судьба.

— Чья?

— Наверное, мужчины.

— Хороша судьба! Не сожгли бы Трою, не видать ему жены!

— Как знать! Может, наоборот, она к нему скорее бы вернулась. Глупая теория, правда? Но ты знаешь, я уверен, что за настоящее не всегда есть смысл бороться. Оно все равно настанет рано или поздно. Не то, чтобы я боялся борьбы, вовсе нет! Но борьба может оказаться насилием над судьбой. Борьбой можно довольно легко изменить свою участь, но потом окажется — все поставлено с ног на голову. Итог бывает ужасен, и хорошо еще, если только для одного человека.

Мари, слушавшая все это с немалым удивлением, задорно поинтересовалась:

— Это тебе внушил твой противный Стратигопулос?

— Вовсе нет, — быстро ответил Фома, хотя было заметно, что вопрос смутил его. — Хотя он один из ярких примеров. Уж он-то за свою супругу боролся как лев, а она пожила с ним всего ничего, да и улизнула, только лев чуть прикрыл глаза. И почему это он противный? Он гораздо лучше меня, по крайней мере, благочестивее.

— Это Сергий-то?

— Да. Он верит глубоко, хотя и весьма своеобразно.

— Война уж явно не для благочестивцев! — фыркнула Мари,

— Она для таких благочестивцев, как он. Да к тому же, знаешь ли, у него личные счеты с красными. Его деда и бабку в восемнадцатом году разорвали лебедками, и он считает, что этого нельзя забывать никогда.

Мари промолчала. Ей вспомнился синкелл — такой представительный, внутренне логичный и уверенный в себе. Что бы он сказал, услышав такие разговоры?

— А ты знаешь синкелла Иоанна?

— Немного.

— Он хороший…

— Он лучший. Но, насколько мне известно, он еще ничего не придумал такого, что выходило бы за рамки общепринятых теорий. Просто его теории очень старые и очень праведные. Но если внимательно посмотреть на их адепта, складывается впечатление, что не очень-то он сам следует им. Один бильярд этот… Игра замечательная, спору нет, и это прекрасно, что при дворе блистает такой раскованный и современный священнослужитель. Но те отцы, с которыми Иоанн пытается познакомить народ, в ужас бы пришли от такого!

— Не знаю, — медленно проговорила Мари. — Он мне сказал — это хорошо, что я на время «расцерковилась», это ценно, потому что сейчас я понимаю, что главное, а что второстепенное.

— Ну да, и дал новые советы, написал список книг? Игнатий Кипрский, да?

— Да, — кивнула Мари, — и еще Библию. Я ведь ее и не читала толком.

— Почитай. Но вот что я тебе скажу…. Все это прекрасно, но это всего лишь схема поведения. Иоанн завлекает людей в церковь и, скорее всего, делает это не вполне осознанно. Он не может иначе, но он… не до конца честен с тобой.

— Ты думаешь? — Мари широко раскрыла глаза.

— Да. Я подозреваю, что твоя религиозность как-то очень тесно… мистически даже, может быть — и я не могу объяснить, почему я это ощущаю, — связана с твоими… мыслями о каком-то неизвестном мне человеке. Если я прав, то это ужасно! Потому что религиозность мешает этим чувствам, а чувства религиозности. Но если ты начнешь в этом разбираться, разомкнешь этот круг, то очень может быть, что твои отношения с Богом обретут другие формы, далекие от представлений Иоанна. А он этого, скорее всего, очень не хочет. Должен не хотеть. Ну, может, я не прав… Прости, что я с тобой так нахально откровенничаю.

— Со мной еще никто так не говорил, — задумчиво промолвила Мари, глядя на далекие цепочки огней, протянувшиеся вдоль оживленных улиц. — Но если ты и прав насчет Иоанна, то что в этом плохого? Разве его вера не истинная?

— Это не ко мне, Мари, ты же знаешь, я ученый, а значит, большой скептик. Внешне все правильно и логично, и получается, что истинная. Но чем больше над этим думаешь, тем больше понимаешь, что это вера некоей корпорации. Я имею в виду корпорацию профессиональных служителей. Слишком многое подчинено их интересам. Конечно красиво они все объясняют: «что свяжете на земле…» — это про них, на веки веков. Но это как раз тот момент, когда нельзя слишком полагаться на несколько слов, пусть и евангельских. Знаешь, недавно ведь обнаружили рукописи первого века, где иначе читается это место. Для скептиков это ужасно, для приверженцев традиции — тем более. Но вера в Христа, по счастью, не зависит от того, как читается тот или иной текст. Не так ли?

— Наверное… Хотя это трудно осмыслить. Думать об этом, во всяком случае, непривычно… Ты скажи, твоя командировка очень опасная?

— Думаю, совсем нет. Едва ли дело дойдет до серьезных боев. Но у меня ведь и научный интерес. Я, честно сказать, давно собирался в Тифлис, там замечательные библиотеки, архивы. Многие сирийские источники сохранились только в грузинских переводах. Так что я только отчасти корреспондент, а от другой части все же ученый.

— Как будто бы Сергий не особо мирно настроен? — поинтересовалась Мари. — Да и стал бы он оставлять свое пенсионерство, если б не надеялся на большие события?

— Он творческий человек, — улыбнулся Фома. — Он закончил цикл рассказов и чувствует определенное опустошение, ищет новых эмоций. Но при этом он уверен, что теперь начнут всерьез разбираться с хурритами. Момент самый благоприятный, покровителей они лишились, а ради нефтепровода все сейчас встанут на нашу сторону. Так что Сергий рассчитывает опять побегать по горам, как в юности.

— Ну да, юность в нем так и играет, — насмешливо сказала Мари. — Когда ты вернешься?

— Командировка на месяц, потом, наверное, еще месяц-другой посижу в архивах. Если, конечно, не особо увлекусь.

— Ну да, конечно, там же пылкие грузинки, как Сергий намекнул! Ждут защитников!

Фома помрачнел.

— Послушай, ну зачем ты сейчас-то так со мной? Ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя и никто мне больше не нужен.

— Что?! — воскликнула Мари, быстро прячась за деланным удивлением.

— Да, какой-то неподходящий контекст… — почти прошептал Амиридис. — Нельзя признаваться в любви после заката, я знаю. Но еще я знаю, что если судьба, то… это не последняя наша встреча.

Они немного посидели молча, затем поднялись, не спеша, наощупь, прошли по знакомому коридору и спустились в холл пятого этажа.

— Ну, пока? — спросил Фома глухим голосом. — У меня ведь еще и не собрано ничего.

— Возвращайся скорее, я тебя буду ждать, — ответила Мари, на мгновение заглянув ему прямо в глаза.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия