19 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День четвертый (9)

Тяжелая дверь плавно закрылась за Константином. Тусклые энергосберегающие лампочки автоматически зажглись, осветив сводчатый коридор. В подземелье было сухо, но довольно холодно. Император сразу поежился, несмотря на предусмотрительно надетую и застегнутую на все пуговицы куртку. Он нечасто спускался сюда, только если предстояли важные размышления или хотелось гарантированно побыть одному, притом в совершенной безопасности. Ну, или почти одному. Многочисленные захоронения императора совершенно не смущали.
Секретный дворцовый подвал показал ему отец, уже незадолго до смерти. Собственно говоря, подвала — то есть сводчатых комнат под Манганским дворцом — здесь было не так много, но от большинства помещений начинались каменные коридоры, которые вели в самое сердце скалы Акрополя. Тогда, почти двадцать лет назад, сеть подземных лабиринтов была загадкой даже для царствующего императора. Константин и сейчас не мог сказать, что изучил все их закоулки, — сложно это было сделать, имея под рукой лишь двух избранных помощников.

Отец рассказал тогда немного. По его мнению, подвал использовался около четырехсот лет, его обнаружили при восстановлении Большого Дворца. Подземелье сразу же стало секретной тюрьмой, пыточной преисподней и кладбищем особо важных преступников или тех, кого считали таковыми. Василевсы торжественно передавали старшим сыновьям это то ли наследство, то ли проклятие. Правда, последний узник скончался здесь в начале двадцатого столетия, и можно было не сомневаться, что предводитель компартии провел под землей не самые приятные месяцы своей жизни. Но это не прибавляло императорскому семейству желания отдать объект на растерзание ученых, а тем более туристов.

— Я очень прошу тебя… вернее, уже не прошу, а просто очень советую… ты ведь скоро сам будешь царствовать, поэтому тебе нужны хорошие советы: не раскрывай перед людьми этих дверей, — говорил отец. — Если понадобится произвести какие-то работы, найди способ сделать так, чтобы рабочие никогда не узнали, где они находятся, и вообще держали язык за зубами. Я не имею в виду, конечно, что их надо ликвидировать. Найди более умные способы сохранения тайны.

За годы изучения этих катакомб Константину стало ясно, что люди присутствовали в подземельях тысячелетиями. Но, похоже, самые древние пещеры и ходы к ним постепенно замуровывались, заваливались камнями, а новые хозяева обустраивались по-своему, причем все ближе к поверхности, пока не ограничились подвалом Дворца и ближайшими галереями. Теперь же история лабиринта раскручивалась специально для императора в обратном направлении — до самых древних обиталищ, с костями диких животных и сценами охоты на стенах.

Из мрачных преданий про дворцовую тюрьму эпохи Кантакузенов можно было бы составить многотомную хронику, но Константина все же больше интересовал древний период. Он нашел под землей следы крестоносцев, древних греков и… непонятно, кого еще. За каждым вновь раскрытым дверным проемом открывался затхлый коридор, который ветвился, уходил вверх или вниз и порой заканчивался обвалом, но в него всегда выходило множество пещер и камер, причем половина дверей была обычно заложена…

Исследуя лабиринты, Константин не раз жалел, что он не профессиональный археолог. Находки следовали одна за другой. Больше всего, правда, было скелетов, висящих на цепях, простертых на каменных одрах, или сваленных кучами в ямы. Одну находку Константин все же, не удержавшись, подбросил в столичный Археологический институт, снабдив подробным описанием и покаянной «исповедью нелегального археолога», якобы работавшего в окрестностях Вана. Какой поднялся тогда шум в ученых кругах!

Мумия была найдена в пещере нижнего уровня. Здесь уходил вниз довольно крутой спуск, откуда отчетливо тянуло босфорской сыростью. Тем более удивительно, что мумия так потрясающе сохранилась. Она лежала в глубокой ямке, аккуратно обмазанной белой глиной и засыпанной тростником. Новорожденная девочка в яркой полосатой рубашонке и шапочке… Бальзамировщики использовали шелковые нити, чем окончательно сбили с толку специалистов. Четыре тысячи лет! Немедленно возникли теории, полностью опровергавшие представления о древних обитателях армянского нагорья, было защищено несколько диссертаций. Император ужасно ругал себя, но ничего уже не мог поделать. Научный мир — вернее, мощная прослойка «популяризаторов истории», пользовавшихся мудрым молчанием мэтров, — бурлил несколько лет, выдвигая все более стройные гипотезы, немедленно обраставшие фактами, доселе без дела пылившимися в сносках монографий. «Все было совсем не так, как мы думали до сих пор!» — вещали азартные ученые. Правда, некоторые все же использовали слово «если»: если только эта мумия не чья-то чудовищная шутка и девочка не умерла в прошлом столетии. Даже нашлись специалисты, сочинившие «с мумией в руках» новую хронологию, согласно которой мир существовал всего-то тысячу лет… Следить за этим мутным потоком было невозможно, и Константин поклялся, что при его жизни ни одна пылинка больше не будет вынесена из-под Акрополя. Разве только в семье появится домашний археолог? Как знать…

А какие наскальные рисунки встречались в пещерах! Только один человек на свете, кроме императора, оценил их по достоинству — синкелл Иоанн. Однажды он спускался сюда по просьбе Константина, отслужил длинную панихиду по всем усопшим и убиенным, долго ходил по коридорам, качал головой… Потом молился на могиле императрицы Клавдии.

— Помни, — говорил отец, — это не просто историческая тюрьма, это памятник для одного человека. Для тебя. Здесь лежат очень разные люди. Есть святые мученики. Есть совершенно случайные жертвы. Есть отъявленные мерзавцы, которым здесь было самое место. Раньше очень часто бывало, что василевс должен быть сам решать, кому жить, кому умереть, кому провести остаток дней в темнице. Причем решать очень быстро, оттого не всегда правильно. Бывает такое и сейчас, но достаточно редко. Я молю Бога, чтобы перед тобой не встал такой выбор. Но если он встанет, ты всегда должен помнить про это место, про эти могилы, и понимать, какую ответственность ты на себя берешь. А отказаться от нее ты тоже не имеешь права. Когда речь идет о существовании Империи, порой приходится поступаться принципами, моралью и… чем угодно. Никакие синклиты тебе здесь не помогут. Но за это все равно приходится расплачиваться, рано или поздно. Или отвечать. Индульгенций для императора не существует, и этот подвал, где твои предки вершили правосудие, для тебя не индульгенция. Дальше все решай сам.

Под землей не было эха. Только относительно большие камеры и самые древние пещеры на третьем ярусе сохранили способность отражать звук. Изредка император бродил по тюремным коридорам. Заключенные обычно становились после смерти единоличными хозяевами своих темниц, некоторые даже при жизни выдалбливали тесные канавки, куда потом помещали мертвое тело, закрывая его плитой с надписью, а дверь в камеру замуровывали…

— Здравствуй, Клавдия мученица! — прошептал император, когда в небольшой комнате зажегся свет.

Здесь было пусто — деревянная мебель давно рассыпалась в труху, — но мраморная плита, чуть выступавшая из пола, хранила четкую высеченную надпись: «Клавдия императрица, 1585–1644». О, это была воистину трагическая история! Овдовев, Клавдия стала жертвой пасынка, Льва VIII Комнина. Тот не был кровожадным чудовищем, вовсе нет, но именно на мачехе решил, по-видимому, выместить накопившуюся к пятидесяти годам ненависть к долго царствовавшему родителю. Заключив Клавдию в подземную темницу, он временами жестоко и бесцельно мучил ее, временами совершенно забывал и оставлял в покое. Впрочем, цель у него все-таки была, но неосознанная и не вполне сформулированная. Он добивался от мачехи какого-то особого признания своих заслуг, своей гениальности, так и не оцененной отцом. Она бы, наверное, и рада была сказать императору слова, которые он желал услышать с детства, но не могла же бедная женщина проникнуть в мысли самодержца и заменить постаревшему мальчику покойного папу… На поверхности, однако, молва о несчастной узнице не умирала, постепенно к ней стали обращаться с молитвами и просьбами — и они часто исполнялись. Впрочем, вряд ли еще при жизни.

По соседству с Клавдией покоился Матфей-сапожник. Это уже конец восемнадцатого века. Константин XVII Палеолог, как рассказывали, спускался мучить Матфея даже в перерывах между балами. Удивительно! — в такой просвещенный век… Периодически на улице Сапожников мастеровым демонстрировали куски содранной с узника кожи, требуя выдать сообщников, но ни в чем не преуспели. Матфея уже зачислили было в мученики и стали почитать, особенно после его ужасной смерти в утробе железного «кактуса», но через восемьдесят лет в каких-то развалинах случайно нашли документы тайного общества, раз и навсегда разоблачившие и «мученика», и его садистов-подручных — между прочим, на заседаниях обсуждался даже план полного уничтожения династии…

Константин медленно шел по коридору. Датчики реагировали с небольшим запозданием, и он сначала вступал в полосу сумрака, затем гасли лампы сзади и сразу освещался небольшой участок впереди.

Лишь раз сюда спускалась Евдокия. Но она только постояла в коридоре, поежилась, сказала, что здесь слишком холодно и мрачно, и заспешила наверх…

— Ну что, господин литератор, надеюсь, это место достаточно хорошо стимулирует воображение? Жаль, не могу показать вам всего… — чуть слышно пробормотал император, усмехнулся и горько потряс головой.

Потом он спустился на второй подземный этаж и открыл серебристую массивную дверь своей комнаты. Здесь было тепло и уютно, несмотря на отсутствие окон. Три стены занимали книжные полки, под которыми разместилась узкая койка, вдоль четвертой стоял компактный кухонный гарнитур и мощный кондиционер. Тишина под землей звенела в ушах. Сюда не достигала даже вибрация метрополитена, не говоря уж о государственных радиоволнах различных частот. Но Константин любил этот звук, порождаемый полным отсутствием всяких звуков. Здесь ему думалось легко и быстро, здесь он ощущал полный покой — тот, что бывает у грани вечного.

Император быстро заснул, не гася света. Когда он проснулся, стрелка больших часов подсказала ему, что прошло ровно полтора часа, как он и рассчитывал. Слегка потянувшись, он не глядя прихватил с полки Овидия и вышел, бесшумно притворив дверь.

Заходить к Евдокии он не стал — та все равно давно спала. Поколебавшись немного, Константин поднялся по лестнице, ведшей из его спальни в маленькую оружейную комнату, и впервые в жизни заглянул в потайной глазок — один из тех, какими до сих пор изобиловали императорские покои, до их уничтожения так и не дошли руки. Константин еще никогда не пытался подглядывать за женой и теперь испытывал странное ощущение: с одной стороны, ему было почти стыдно за свой поступок, с другой — он словно бы встал в длинный ряд своих державных предков, которые не считали подобное зазорным, потому что… потому что супруга императора должна была принадлежать только ему, и телом, и душой, и помыслами, — и никому больше!

Впрочем, раньше императоры не церемонились с неверными женами. Лев Ужасный заморил голодом свою первую жену, заподозренную в измене. Прекрасная, но легкомысленная супруга Мануила III Комнина — кстати, он лично подсмотрел ее свидание с любовником в одно из потайных отверстий в стене — окончила жизнь задушенная подушкой, по официальной версии — от сердечного приступа. Стены Большого Дворца помнили немало подобных историй… Наиболее частым и благочестивым исходом считалось отправление неверной императрицы на вечное заточение в отдаленный монастырь. Впрочем, встречались и более либеральные развязки — например, Лев IХ Ласкарис, узнав об изменах жены, сам завел себе целых двух любовниц, и хроника Георгия Дуки на нескольких страницах смачно описывала оргии, которые якобы устраивал император со своими пассиями, женой и ее любовником; когда же спустя несколько лет оба супруга натешились «на стороне», они снова соединились и жили вполне безоблачно… Правда, верить Дуке на слово не приходилось — редкая летопись нового времени была настолько наполнена сплетнями и клеветой, как его хронография.

Но, конечно, все это осталось в прошлом. Отношения Константина с Евдокией начались с того, что он явил готовность отпустить ее, поскольку слишком сильно любил и не мог допустить какого-либо насилия над ее чувствами — и с тех пор они старались жить так, чтобы не посягать на свободу и вкусы друг друга. Это не всегда давалось им легко, особенно поначалу, но полное доверие, раз и навсегда установившееся между ними, позволяло огибать многие подводные камни, на которые часто натыкается семейная жизнь. И теперь туча, внезапно закрывшая безоблачный горизонт, вызвала у Константина растерянность. Это либо не означало ничего серьезного, либо… означало слишком много. Вплоть до того, что он в какой-то — притом совершенно им упущенный — момент перестал понимать Евдокию. Думать о том, чем это чревато, было мучительно и не хотелось, но император понимал, что если проблема действительно существует, ему рано или поздно — скорее, рано — придется ее решать. Но как определить, существует ли опасность или только мерещится его ревнивому взгляду? Как узнать это, не оскорбив Евдокию подозрениями и недоверием?..

Глазок был оснащен подсветкой, чтобы можно было рассмотреть даже происходящее в темной комнате. Телом августейшая была здесь. Но где блуждали ее помыслы, к кому стремилась ее душа?..

Евдокия спала сном первоклассницы, приехавшей на каникулы в монастырь. На ее лице не читалось ничего, кроме заслуженных покоя и блаженства. И предвкушения долгой, прекрасной жизни.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия