20 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День пятый (9)

Когда за Катериной и Елизаветой закрылась дверь, Василий глубоко вздохнул и даже встряхнул головой, пытаясь придти в себя после всего этого «великосветского общения». Из гостиной доносился голосок Фроси:

— А что, правда у вас там в Сибири морозы сорок градусов зимой?!
Дари что-то ответила, но из коридора не было слышно.

Мать, поправив коврик у входной двери, повернулась и внимательно взглянула на сына.

— Как тебе ее высочество? — спросил он с улыбкой.

Госпожа Феотоки поджала губы.

— По-моему, она нас презирает! — ответила она. — За весь вечер, почитай, слова не сказала! Я-то, дура, сначала обрадовалась, а теперь прямо облегчение испытала, когда она ушла!

— Да нет, не думаю, что прямо-таки презирает, — возразил Василий. — Просто своеобразная она… и своенравная. Ей захотелось посмотреть, как простые люди живут… ну, посмотрела. Думаю, в другой раз не захочет, — он усмехнулся.

— И слава Богу! Нечего таким у нас делать, мы люди скромные, простые… А что же Лизи тоже все молчала, как рыба? Только вот про Крус и заговорила… Нашла тему, прости Господи! — госпожа Феотоки чуть нахмурилась. — При ребенке-то!.. Или это ее тоже принцесса с толку сбила, что оказалась тут?

— Не без того, — Василий улыбнулся. — Ничего, дело житейское! Главное, что Фросе все понравилось! Сегодня же ее праздник.

— Ну да, ну да, — закивала мать. — А пойду-ка я еще чаю поставлю! Сестричкам-то нашим еще можно по чашечке, время есть, им идти тут близко, — и она посеменила на кухню.

Тут из гостиной вышла Евстолия.

— Ты даешь, брат! — тихо сказала она, подойдя к Василию.

— А ты? — ответил он вполголоса, почти сердито взглянув на нее. — Хоть бы предупредила!

— О Господи, так я ж не знала!

— Я тоже не знал.

— Но вообще-то я хотела сделать тебе сюрприз. Разве не рад?

— Рад, — он смущенно улыбнулся. — Только вышло как-то неловко.

— Да ладно! Ее высочество с этой компьютерной девочкой посудачат да и забудут… А тебе дальше все одно не с ними по жизни идти, и слава Богу!

— Сурова ты, сестра, — усмехнулся Василий. — Но за меня все же не надо решать, хорошо?

— Да я и не собираюсь. Сам решишь, не мальчик, — и монахиня вернулась в гостиную.

Василий еще несколько мгновений постоял в коридоре, потом погасил свет и тоже пошел к гостьям. Точнее, к гостье — только она одна оставалась здесь теперь из «чужих». Дари явно ожила после ухода двух девушек и, хотя немного смутилась, взглянув на Василия, тут же заулыбалась и сказала:

— Фрося недовольна, что я спекла мало пирогов. Правда, я не ожидала, что будет столько гостей… А то сделала бы три.

— Ничего, в следующий раз спечешь больше! — успокоил ее Василий.

В следующий раз?.. Мысль о том, что может быть еще какой-то раз, когда она окажется здесь и будет кормить семейство Феотоки своими пирогами, показалась Дари столь же невероятной, сколь заманчивой. «Да это он, наверное, из вежливости так сказал», — оборвала она себя. В этот вечер он перешел с ней на «ты» — видимо, для единообразия в обращении с остальными девушками, — и теперь Дари это было немного странно, и смутительно… и восхитительно!

— Ты не сердись на Лизи и Катерину, — вдруг сказал Василий. — Это я виноват! Все получилось так неожиданно… В общем, не бери в голову!

— Да я и не беру! — легко ответила Дари и улыбнулась.

Но на душу ей легла тяжесть. Хотя ехидные намеки девушек действительно ее смутили, но все же поселили в ней безумную надежду на то, что Василий и правда может относиться к ней по-особенному… Но вот, оказывается, ничего такого нет, и в голову нечего брать такие мысли! А смутился он, конечно, просто от неожиданности…

— А вот и чай готов! — в комнату вошла мать семейства с электрическим чайником в одной руке и заварочным в другой. — Василь, а ну, убери-ка лишние чашки!

— Еще чай? — растерялась Дари.

— А что? — весело сказала Евстолия. — Времени еще не так и много, а нам тут идти всего ничего! Только вот с чем мы его пить будем, пироги-то съели…

— Ты, амма, совсем уж, видно, забыла, в обители живя, что у твоей матери никогда закрома пустыми для гостей не бывали! — укорительно сказала госпожа Феотоки, вышла из гостиной и вскоре вернулась, неся блюдо с огромным тортом, залитым шоколадом и украшенным клубникой, вишнями и розами из взбитых сливок.

У всех вырвался вздох восторженного изумления, а Фрося захлопала в ладоши.

— Какая красота! — воскликнула Дари. — Я уж и не помню, когда последний раз ела торт…

— Кстати, Дари, а как ты вообще попала сюда? — спросил Василий. — В смысле — в Византию. Ты про свою обитель все какие-то ужасы рассказываешь, даже удивительно, как тебя вообще выпустили оттуда, — он засмеялся.

Дари немного смутилась.

— Видите ли… — ответила она, — на самом деле у нас не то, чтобы все совсем ужасно… Это я, наверное, так плохо рассказываю, что такое впечатление складывается! Просто так принято, такие понятия о монашеской жизни… У нас уже давно так, и почти никто не думает, что бывает иначе. Но кто пообразованнее, те все-таки чувствуют, что чего-то не хватает… Вот и возникла мысль поучиться у византийцев. Правда, — она усмехнулась, — если б у нас знали, что тут все так сильно отличается, так может, и не пустили бы меня… да и вообще никого бы не отправили сюда. Но нашей матери игуменье такое, думаю, в голову бы не пришло, это все владыка Пимен, Хабаровский архиепископ. Он интересуется всем греческим, как я поняла, и когда получил назначение в нашу епархию, это год назад, поездил по монастырям, ему вся эта жизнь не очень понравилась, и он решил хоть один монастырь сделать как бы образцово-показательным. Вот и послал меня, так сказать, в разведку. Он потом обмолвился, что если у меня все будет нормально, то отправит сюда какого-то своего иеромонаха… Он случайно узнал, что я греческий изучала в институте, вот и загорелся побыстрее послать меня сюда. «Пока совсем язык не забыла», говорит, — Дари грустно улыбнулась. — Он прав, конечно: еще год-два, и я бы все забыла. Я вот даже удивилась, что так быстро тут все вспомнила. Конечно, я перед отъездом месяц учебник читала, но все равно так странно — как будто тут все такое родное, уже видел когда-то, только нужно вспомнить… А наша мать игуменья была недовольна, что посылают не ее и даже не монахиню, а послушницу, но владыке возражать не посмела. Правда, она хотела, чтобы кто-нибудь из старших монахинь ехал со мной, а я была бы вроде переводчика, но владыка сказал — «нечего табунами ездить». Может, денег на двоих пожалел, не знаю… Я ведь за счет епархии поехала. Владыка со мной немного поговорил, дал инструкции — присматриваться ко всему, как и что, записывать, фотографировать… Но не знаю, что он скажет про все это… То есть он-то еще, может, ничего, нормально воспримет, хоть и удивится, а вот матушкам нашим я просто совсем не знаю, как и о чем рассказывать, когда приеду! — она пригорюнилась.

— Значит, ты скоро уедешь? — спросила Фрося. — Ой, как жалко!

— Мне и самой очень жалко! — призналась Дари. — Но что поделать! Правда… Лари сказала — можно продлить визу, если обитель походатайствует, я вот собиралась с матушкой Феофано поговорить про это…

— Правильно! — сказала Евстолия. — Поговори с ней да и останься еще хоть на месяц или два! А то что тут за месяц увидишь — так, по верхам только… Лари молодец, хорошую мысль подала!

— Да, это было бы здорово! — с воодушевлением поддержал сестру Василий.

Дари взглянула на него и увидела, что он вдруг очень оживился, даже словно еще похорошел, и сердце ее стремительно забилось.

— В общем, я попробую… еще тут погостить, — проговорила она, устремив глаза в свою чашку с чаем.

— Да, от вашего тамошнего православия точно полезно развеяться! — сказала Евстолия.

— Вот-вот, — подхватил Василий. — Представляешь, мама, у них там все так строго! Смеяться грех, веселым быть неприлично, благочестиво всегда ходить мрачным и смотреть в землю, светских книг читать нельзя, мирские науки изучать грех, а если Дари расскажет, что на ипподроме была, ее на поклоны поставят!

— Представь, если б у нас в обители такая жизнь была! — воскликнула Евстолия. — Мне бы там не то, что остаться, а даже и второй раз придти туда не захотелось бы!

— Да уж, — удивленно протянула госпожа Феотоки. — И что же, у вас там в Сибири везде так с монашеством?

— Не знаю, — Дари чуть пожала плечами. — Может, и не везде, но, судя по тому, что жизнь нашей обители считается вполне нормальной, в большинстве монастырей так и есть.

— Странно, странно, — госпожа Феотоки покачала головой. — Что же это русские верующие так себя не любят?

— Из любви к Богу, наверное, — усмехнулась Дари. — По крайней мере, считается, что надо из любви к Нему так вот себя мучить…

— Но как это? — вдруг вмешалась Фрося. — Почему?! Бог же ведь нам как папа, да? И как мама? И любит нас, как мама… да, мама? — она посмотрела на мать.

— Да, конечно, — улыбнулась та.

— Вот! — воодушевилась Фрося. — Так если я буду себя мучить, никогда не радоваться, не смеяться, не играть в куклы, а все в одну землю смотреть, разве маме это понравится?! Как же Богу это может нравиться? — она с недоумением поглядела на Дари.

Все рассмеялись, и Дари сказала:

— Ему и не нравится! Только вот такие простые мысли людям не приходят в голову.

— Потому что они глупые, да? — спросила девочка.

— Нет, просто обычаи другие… Много лет складывались, ничего другого люди не знали, вот и думают, что по-другому нельзя…

Все на какое-то время замолчали, сосредоточившись на торте и на своих мыслях.

— Да, странно, как это так традиции разошлись, — наконец, задумчиво проговорила госпожа Феотоки. — Да ведь и в Московии что-то тоже… Помните, тогда скандал был с этим священником в Афинах… как его фамилия-то, Господи…

— Лежнев? — подсказала Евстолия.

— Да-да, Лежнев!

— О-о, да, это был целый триллер! — воскликнул Василий.

— И не говори! — подхватила его мать. — Я прямо читала тогда газеты и не могла… — тут она взглянула на Фросю, которая начала клевать носом и прервала свою мысль: — А кому-то уже спать пора, я вижу?

— Да я еще не хочу… — привычно захныкала девочка.

Однако, попрощавшись со всеми и пожелав спокойной ночи, она все же дала себя увести. Когда мать вернулась в гостиную, брат с сестрой уже наперебой рассказывали Дари историю секты Лежнева.

— И вот представь, — возмущалась Евстолия, — он пятнадцать лет наших людей этакой «духовной пищей» кормил! Сколько народа потравил ею, изверг! И старца какого-то завел, и мать-надзирательницу… Видала я ее фото — настоящая ведьма, прости Господи! И самое удивительное — шли ведь за ним, верили ему…

— Но говорил-то он зажигательно! — заметил Василий. — Ты читала его проповеди?

— Нет! — сердито качнула головой монахиня. — С меня хватило статей про него и рассказов лежневцев про их жизнь!

— А я прочел несколько его проповедей и брошюрок, хотел понять, в чем был секрет его привлекательности. И знаешь, мне показалось, тут много значила логичность. Он создал очень стройную систему: вот Бог, вот заповеди, вот святые отцы… У него там и свои еще были катакомбные отцы, он их поучения переводил на греческий и распространял… Но в общем, суть в том, что надо отвергнуть этот мир и следовать за Христом, думать только о Боге, про все земное забыть, в том числе про мирские науки, книги, веселье, всякие удовольствия, развлечения, «ублажение плоти» и все такое. Идеал — это гонимые христиане, страдающие в Московии в темных подвалах или тюремных застенках. Они подвизаются и становятся святыми. А поскольку гонений и внешних тягот у нас здесь нет, то надо создать их самим себе, а иначе не спастись. То есть, понимаете, все логично! Ведь похоже отчасти и на то, что у вас там проповедуют, Дари, так?

— Да, похоже, — согласилась девушка.

— И вот, по-моему, — продолжал Василий, — этой логичностью он и привлекал. Многим людям ведь нравятся четкие программы, когда вроде все понятно, что делать: так и так. Особенно сейчас, в компьютерный век: выполнил определенную цепь операций — получил результат. Написал определенную систему кодов — программа должна заработать. Так и тут: делай то и то — и достигнешь спасения души. А мы ведь для того и живем, чтобы душу спасти для вечности, ведь так? Ну вот, значит, чтобы вышла духовная жизнь, надо лишить себя всего недуховного: смирение, послушание, молитва, ничего мирского и «небожественного». Логично! И даже не сказать, что об этом у святых отцов не написано — написано! Только Лежнев, мне кажется, слишком буквально воспроизвел то, что говорилось людям много сотен лет назад, да и то не всем, не всегда и с оговорками…

— Вот именно, с оговорками! — подхватила Евстолия. — А оговорок такие Лежневы как раз никогда не озвучивают! Вот в чем подвох! Хоть нашего Кирика Ираклийского взять — у него на словах тоже все так гладко выходит, и тоже такие всякие советы, алгоритмы на все случаи жизни… Там цитата из святого отца, тут стих из апостольского послания, все вроде аргументировано, все благочестиво…

— Да, только Кирик поинтеллигентней будет, — усмехнулся Василий, — и сам он с мирскими интересами на деле прощаться и не думает. А так явления и правда одного порядка. Живую жизнь заменяют мертвым алгоритмом…

— Так значит, к этому Лежневу много народа было завлечено? — спросила Дари.

— Ох, много! — сказала госпожа Феотоки. — Бедные, потом их прямо в реабилитационных центрах лечили… Вот только вылечили ли? — она с сомнением покачала головой.

— Да, между прочим, интересно, что же стало со всеми этими людьми, — заметила Евстолия. — Тогда-то, как Лежнева разоблачили, столько крику было, везде об этом писали, говорили… А с тех пор молчок! Его, положим, посадили, а вот что со всеми его жертвами стало?.. Смогли они вернуться к нормальной жизни или нет?

— Вроде бы что-то было про это, — сказал Василий. — Я помню, был сюжет через полгода примерно, о том что желающие проходили реабилитацию и вроде как успешно, но многие так и не захотели идти к психологам — мол, это все не от Бога и все такое… Но вообще, что ты хочешь, всегда всех интересуют жареные новости и первые разоблачения, а не то, что бывает потом…

— Интересно, куда же Афинский митрополит смотрел? — спросила мать семейства. — У него под боком такие дела творились, а он и в ус не дул!

— Э! — Евстолия махнула рукой. — Там такой митрополит! Ему денег дай, так он и мусульманина попом сделает! Наверняка ему Лежнев что-нибудь отстегивал, у него же там целое хозяйство было, и масличная плантация, и овцы… Но митрополит не дурак, тогда с Лежневым вывернулся ловко, и подкопаться не смогли! Ну, а что, рядовой поп, храм на окраине, плантация вообще была за тридевять земель и оформлена на эту ведьмочку… А кто там к нему ходит и зачем, или как там ему прихожане помогают при храме и что он им в проповедях вещает, за этим разве кто будет следить! Владыки ли Афинского это дело? — монахиня усмехнулась.

— Кстати, а роман Киннама «Тени Парфенона» не делами ли Афинской митрополии был навеян? — спросил Василий. — Я вот только сейчас об этом и подумал.

— Да-да! — оживилась Евстолия. — Мать Феофано об этом сразу сказала. Киннам молодец! Умеет так написать, что и понятно, о чем, и не докажешь напрямую, что он кого-то конкретно имел в виду… Так-то роман вовсе не на церковную тему. Вот кстати, Дари, тебе бы почитать его романы, у него такой красивый язык! Такая поэзия! Просто Песнь Песней!

— Да, мне уже мать Кассия говорила, — ответила Дари. — Я обязательно прочту, если удастся визу продлить.

— Конечно, удастся! Даже и сомневаться нечего! — уверенно сказала монахиня.

— Я тоже думаю, что удастся, — сказал Василий. — Тебе надо подольше отдохнуть от вашей суровой монастырской школы! Кстати, — обратился он к сестре, — а помнишь, как Киннам год назад проехался насчет проекта ввести в школе уроки христианского воспитания?

— Еще бы! — улыбнулась Евстолия. — Мы его интервью в обители вслух читали. Говорят, Кирик был в ярости! Это же он двигал этот проект, и все об этом знали, а из-за Киннама, считай, все провалилось!

— Ну, все-таки не он один выступил против, — заметила госпожа Феотоки. — Ректор нашего Университета тоже выступал…

— Да, но он полчаса нудно и скучно мямлил, так что не знаю, кто это интервью до конца потом дочитал, — возразила Евстолия. — И к тому же там все было обтекаемо, он всегда трусит и осторожничает в таких случаях. А вот Киннам говорил — блеск! Просто россыпь брильянтовых шпилек, и каждая во-от с таким острием! — она засмеялась. — Недаром же это интервью везде перепечатали, Кирику было, с чего беситься! Отец Никанор тогда сказал проповедь чуть ли не на час против «безбожных и развращенных интеллектуалов, кичащихся суетной мудростью мира сего»…

— Кто это — отец Никанор? — спросила Дари.

О том, какую роль играет митрополит Ираклийский в здешней церковной жизни, она уже знала, а это имя слышала впервые.

— О, это один из самых усердных почитателей Кирика, — ответил Василий. — Борец со столичным «развратом», строгий батюшка! Женщин в брюках в храм не пускает, к стрижкам не благоволит, мужчин призывает непременно бороду отращивать, громит мини-юбки и топики, арапки носить у него вообще признак безбожия…

— И обитель нашу недолюбливает! — вставила Евстолия.

— Да, — кивнул Василий. — Считает, что излишнее увлечение интеллектуальными занятиями вредит духовной жизни.

— Видишь, Дари, — обратилась Евстолия к девушке, — у нас тоже всякие верующие есть, и всякое духовенство, борьба влияний, борьба за власть… Далеко не все идеально!

— Так это же всегда было, — сказала Дари. — Но хорошо, когда есть то хорошее, за что надо бороться, а главное — есть кому! А вот когда уже вокруг сплошное унылое болото, где даже не подозревают о существовании лесов, морей и гор… — она печально вздохнула. — Самое смешное, что и в таком болоте тоже идет всякая такая борьба, только она уж совсем бессмысленная выходит!

— Ну, уж и бессмысленная? — усомнилась госпожа Феотоки. — По-моему, бессмысленной борьбы все же не бывает, если люди сражаются за идеи, которые им кажутся высокими, пусть даже это и неправильные идеи… Ну и потом, не все же так страшно у вас, я думаю? Вот ты, Дари, например, вовсе не выглядишь мрачной или забитой!

— Это я уже тут отошла, — рассмеялась девушка. — Ну, и вообще я всего три года только в обители прожила, вот еще года три проживу, так, наверное, дойдет и до меня наше «духовное просветление», — она усмехнулась.

— И что, неужели тебе хочется этого? — Василий испытующе взглянул на нее.

— Нет, — тихо ответила Дари. — Но у меня другого выхода нет. Домой возвращаться мне некуда, у мамы теперь новая семья, у папы тоже, по специальности работы мне у нас не найти, а если сторожем или кем-то таким, то не будет денег на свое жилье. Так что мне, кроме как в обитель, податься некуда.

— Глупости! — возразила Евстолия. — Выход всегда должен быть! Если ты его пока не видишь, это еще не значит, что его нет!

— А все-таки грустно! — вдруг сказала госпожа Феотоки.

— Что тебе грустно, мама? — спросил Василий.

— Да вот, вы Киннама хвалите — и как он Кирика поддел, и пишет хорошо, и ученый… А ведь такие ученые люди в церковь и не ходят! Киннам наверняка человек нецерковный и разве придет в церковь, посмотрев на таких, как этот митрополит Афинский? Вот и грустно, что хорошие вроде бы люди, и талантливые, и умные остаются вне Церкви!

— Мы же не знаем, какие у него личные отношения с церковью, — возразила Евстолия. — Но даже если он туда совсем не ходит, все равно — кто знает, как еще дело повернется? Мать Феофано любит говорить, что мы никогда не можем знать, кто быстрее спасется.

— Да… — вздохнула госпожа Феотоки. — А все равно грустно… Ну, пойду посмотрю, что там Фрося!

— А… — Дари смущенно взглянула на часы, висевшие на стене прямо напротив нее, которые показывали уже пол-одиннадцатого.

— Да не беспокойся, Дари! — весело сказала Евстолия. — Успеем мы до обители дойти, разбойники в Зеленом Поясе не водятся!

Она встала и тоже вышла из комнаты. Василий посмотрел на Дари и с улыбкой сказал:

— Я очень рад, что ты сегодня оказалась здесь!

— Я тоже, — ответила она и зарумянилась.

— Ты меня прости, я любопытный, и мне с тех пор, как мы познакомились, хочется узнать о тебе побольше. Ты, значит, всю жизнь в Хабаровске прожила?

— Да, — кивнула девушка. — И за границей никогда не была, это вот впервые. И сразу попала в такой рай!

— Вот, как полезно общаться с новыми людьми! — засмеялся Василий. — Узнаешь, что живешь в раю, так уже будет стыдно другой раз роптать на свою жизнь!

— А тебе приходится роптать? — Дари взглянула на него, но тут же смешалась. — Впрочем, прости, у вас же отец погиб…

— Да, но случается роптать и по гораздо более мелким поводам… А твои родители, значит, разошлись?

— Разошлись, — кивнула она и умолкла на несколько секунд.

С кухни глухо донеслись голоса Евстолии и ее матери — видимо, им надо было обсудить что-то свое… Или они решили оставить «несравненного возницу» наедине с гостьей? Последнее предположение и радовало, и пугало одновременно.

— Ты прости, Дари, если тебе тяжело вспоминать, то не рассказывай, — сказал Василий.

— Нет, почему же, — быстро возразила она. — Это уже давно все перегорело… Ну, само по себе это все банально, наверное, но для меня оказалось важным потому, что я из-за этого пришла к вере, а потом в монастырь решила идти.

— Вот как? Тогда вдвойне интересно! Расскажешь?

— Расскажу, — улыбнулась Дари.

О родителях, о том, как она пришла в церковь и как решила идти в монахи, она рассказала легко, упомянула и про разговор с Кассией о призвании на монашество, но о своих сомнениях распространяться не стала, чтобы Василий не принял это за намек.

— Лари, когда мы с ней о визе говорили, сказала, что можно вообще при желании тут остаться… в смысле, в обители, тут и постричься, но… Я пока не знаю… Даже самой странно: когда я там у нас жила, то у меня и сомнений не было, что я постригусь и всю жизнь проведу в монастыре, буду спасаться и все такое, хотя мне там далеко не все нравилось, а здесь мне как раз все нравится, но когда я думаю о том, чтобы навсегда остаться в обители, меня это как-то… немного пугает. Думается: а вдруг это все-таки не мое, не настоящее?.. Вот, наверное, если б не прочла «Кассию», то и не задумалась бы, может, ни о чем таком, а все так же хотела бы в монахи… — тут Дари почувствовала, что немного лукавит, чуть покраснела и умолкла.

— То есть ты намекаешь, что романы читать вредно? — с улыбкой спросил Василий.

— Да, и романы читать вредно, и на ипподром ходить вредно, и вообще разъезжать по чужим странам! — засмеялась девушка. — Сразу столько впечатлений, столько мыслей! Например, думаешь: а точно ли Богу нужна от нас такая вера, когда надо от всего бежать, чтобы не было никаких «посторонних помыслов»?.. Вот скажи, ты давно верующий? С детства или нет?

— Да, у нас семья верующая. Дед и бабушка у меня, родители отца, оба в монахах сейчас, бабушка тут недалеко на Босфоре, а дед в Перистреме… Это, знаешь, такое ущелье в Каппадокии в долине реки, глубокое, суровое, я там был три раза. Монахи там чуть ли не с четвертого века селились. Там много пещерных монастырей, церкви с фресками, красиво! Но очень аскетично! Теперь, правда, там монахов меньше стало, потому что туристов много. Большинство древних церквей охраняются как памятники, то есть в них служат, но осторожно. Например, свечи жечь запрещено, электричество проводят, следят за температурой… Правда, еще не везде провели, некоторые монахи противятся, там даже конфликты были в конце прошлого века, почти до драк. Одного чиновника, приехавшего с проверкой, монахи спустили вниз по склону ущелья!

— Ого! И что же было?

— По-моему, замяли дело…

— А чиновник? Не сломал шею?

— Нет, слава Богу! В общем, у нас тоже монашеская жизнь всякая бывает, ты не думай, что у нас тут везде, как в раю… Отец мой, конечно, был очень верующим, мама-то уже больше после его гибели стала усердствовать насчет церкви. Но все-таки по струнке папа нас ходить не заставлял, — Василий улыбнулся. — Скорее, просто хотел, чтобы мы занимались чем-то серьезным, общественно-полезным, как говорят.

— Понятно. Ипподром ему таким, конечно, не казался?

— Ну да. Все-таки внутренне я не в отца пошел, хотя внешне довольно похож на него. Я не такой серьезный, — молодой человек рассмеялся. — Любовь к скачкам совратила меня с пути истинного, как сказал бы отец Никанор! Хотя все относительно. Вот, например, Лизи наверняка думает, что я очень православный.

— А она… совсем нет?

— Нет. Она хорошая, но совершенно светская. Хотя мне кажется, она могла бы стать верующей. Но вообще, я думаю, Богу и правда не нужна от нас такая вера, когда человек бежит от реальной жизни. По крайней мере, я не верю, что Бог создал этот мир, чтобы мы от всего в нем бежали.

— Вот да, мне это тоже непонятно! — призналась Дари. — Все эти поучения о том, что нельзя ничем любоваться, ни природой, ни рукотворной красотой, якобы все это отвлекает от Бога… Но почему?! Разве не наоборот — посмотрел на красоту и восхитился тем, что Бог такое создал… ну, или люди, вдохновленные Им… и поблагодарил Бога! А то так выходят — верующие все это стремятся отвергнуть, мол, молитве мешает… а сами молятся, молятся, и как-то без толку… Ну, что они, Бога видят, что ли? То есть, может, раньше кто-то и видел Его, так вот от всего отказываясь… а теперь — не знаю!

— Мне кажется, люди, которые действительно видели Бога, не станут отвергать созданную Им красоту. Хотя, наверное, не захотят предпочесть ее красоте божественного созерцания… Может быть, вот в чем разница: одно дело не желать смотреть на земную красоту, уже увидев небесную, а другое — не видев небесной, уже отвергать земную и еще осуждать всех, кто ее любит, и ждать, что за такое отвержение Бог должен дать видеть Себя… Это больше на фарисейство похоже.

— Да уж, — согласилась Дари. — Какая-то торговля выходит! Хотя ведь это вроде бы и по Евангелию: «Вот, мы оставили все и пошли за Тобой, что же будет нам?» У нас, кстати, многие сестры в обители так и думают, что «зарабатывают» себе царство небесное… Я вот все думаю, что же я им рассказывать буду? Даже не по себе становится!

— Вот поэтому тебе и не надо так быстро возвращаться! — решительно сказал Василий. — Надо возвращаться тогда, когда поймешь, что именно и кому ты сможешь рассказать.

— И главное, зачем, — пробормотала Дари. — Я вот, знаешь, даже не уверена, что нашим сестрам все это нужно знать, то, что я тут видела…

Тут в дверях комнаты показалась Евстолия, и Дари умолкла. Василий, проследив взгляд девушки, тоже повернулся, и монахиня, поглядев на них обоих, рассмеялась:

— Что вы на меня так смотрите, будто я ангел смерти? Не наговорились еще? Я вот как раз пришла сказать, что мамы идея возникла: я-то пойду, мне вне монастыря нельзя ночевать, а Дари можно и тут на диване потом постелить. Так что ты, Дари, можешь остаться, а завтра позавтракаешь тут, зайдешь к нам за Лари, и пойдете на ипподром.

Девушка растерянно глядела на нее. «Все одно к одному! — промелькнула мысль. — Словно прямо кто-то под локоть толкает! Неужели они не понимают, что… А впрочем, конечно, не понимают! Отказаться?..»

— Ой, — проговорила она. — Все-таки мне неудобно как-то…

— Да ладно, Дари, что тут неудобного? — весело удивилась Евстолия. — За одну ночь ты никого не стеснишь! У нас не так часто бывают гости, тем более из таких далеких стран! Фрося уже спит, мама тоже скоро ляжет. А вы можете на кухне расположиться. Доедите торт, поговорите еще часик, другой…

«А зачем отказываться? — думала Дари. — Если они так легко предлагают такие вещи, значит, никакой опасности не видят. Да они все благочестивые… Василию, пожалуй, и в голову не придет ничего такого! Это я тут думаю неизвестно о чем!.. Для меня искушение, да, ну так я все равно отсюда уеду, не сейчас, так через месяц… Искушением больше, искушением меньше… Какая разница!» — и она сама удивилась собственному циничному рассуждению.

— Бега вроде завтра позже обычного начинаются, да, Василь? — спросила монахиня у брата.

— Да, на два часа, — кивнул тот. — Военно-морской парад будет, — он посмотрел на Дари. — Я буду очень рад, если ты останешься.

— Уговорили! — улыбнулась девушка. — Спасибо, мне с вами как-то так уютно… Давно мне так уютно не было, — призналась она. — Как дома!

«Часик, другой» незаметно растянулись. Проводив Евстолию, Василий и Дари немного поболтали с госпожой Феотоки, а затем убрали со стола в гостиной, и Дари вызвалась помыть посуду. Василий ненадолго ушел к себе в комнату — «глянуть в интернет», — а его мать постелила для гостьи на диване и показала ей — «хорошо ли?» Все было так хорошо, что Дари про себя пугалась. Ей было тут уютно и спокойно, как бывало только в далеком детстве, когда родители еще не развелись. Госпожа Феотоки дала ей большое махровое полотенце и ночную рубашку, а сама пошла в душ:

— Ну, я спать, а вы тут распоряжайтесь сами! Да не забудьте торт доесть, а то завтра постный день.

Дари пошла на кухню и поставила чайник. Тут как раз появился Василий и весело сообщил, что, согласно опросу, восемьдесят процентов болельщиков уверены в том, что ему достанется Великий приз Ипподрома, шестнадцать не совсем уверены, и только четыре процента думают, что он еще срежется. Потом внезапно посерьезнел и сказал:

— Вообще-то страшновато немного — такой кредит доверия! А ведь не все зависит от мастерства. Во многом это все-таки игра. Фортуна. Так вот не выиграешь — пожалуй, тухлыми яйцами закидают…

— А бывало такое, что возницы срезались неожиданно для всех? — спросила Дари.

— Конечно, бывало! И не раз. В прежние времена это вообще было чревато… Проигравшие болельщики могли и побить возницу, — заметив в глазах девушки испуг, Василий с улыбкой добавил: — Но в последние лет пятьдесят такого, к счастью, больше не случается!

— А в чем состоит Великий приз?

— Золотой шлем, денежный приз, четверка коней элитной породы… Обычно ее дают победителю до следующих бегов, а если он три Великих приза выиграет, то навсегда, с содержанием в государственных конюшнях. Вот о конях я больше всего мечтаю! — Василий рассмеялся. — А многие больше мечтают о последней части приза — квартире.

— То есть, если ты выиграешь, то получишь свою квартиру?

— Да. Обычно двухкомнатную дают.

— Здорово!

— И еще дают особенный приз лично от императора с императрицей, каждый раз что-нибудь новое, еще никогда не было повторов, и никто не знает, что будет на этот раз. То билеты на какое-нибудь представление, то поездка в круиз, то ноутбук, то фотокамера… В общем, что-то такое.

— Интересно! Как тут у вас все интересно, столько всего разного, столько веселья… и еда такая вкусная! Мне вот даже подумалось: наверное, по Византии можно годами путешествовать, пока все посмотришь…

— Да, пожалуй. Мне бы хотелось как-нибудь попутешествовать. Только не одному.

— А с кем? — рискнула спросила Дари.

— С кем-то, в ком найду родную душу.

Девушка подняла на него глаза, их взгляды встретились, и Дари вдруг точно куда-то провалилась. Прошло ли несколько секунд или минута, а может, и больше, она не знала. Когда она очнулась, ее рука оказалась в руке Василия. Чуть сжав ее пальцы, молодой человек сказал:

— Я не хочу, чтобы ты уезжала.

— Я тоже не хочу уезжать, — прошептала Дари. — Но… я не знаю, как это сделать.

— Лари уже подсказала тебе выход, — улыбнулся Василий.

— Да, только… ведь это если б я хотела остаться в обители, — Дари покраснела и опустила взгляд, — а так… разве можно?

— Думаю, можно! Вряд ли мать Феофано настолько меркантильна, чтобы ходатайствовать о визе исключительно в надежде заполучить новую сестру в обитель. Они же понимают, что тебе в твоей Сибири будет совсем не сладко!

— Да, но… Ну ладно, я поговорю с ней, скажу, что возвращаться уже точно не хочу, а насчет монастыря у меня сомнения… Скажу, что если не решусь стать монахиней, то попробую найти здесь работу и… все такое, — она посмотрела на Василия.

— И все такое, — его глаза сияли. — А я ведь еще сегодня утром думал, что это совершенно невозможно.

Как наступило утро, они не заметили. Они говорили обо всем подряд — о своем детстве, о родителях, о приключениях из школьной жизни, Дари рассказывала про учебу в институте, Василий — о том, как добился права участвовать в Золотом Ипподроме, и вообще о жизни возниц…

— Ой! — сказала Дари, поглядев в окно, за которым уже совсем рассвело. — Уже утро, а мы еще и не ложились… Как же ты теперь будешь соревноваться, не спавши? — забеспокоилась она.

— Ничего, у меня еще есть часа полтора на сон! А ты, конечно, можешь поспать и подольше.

— Я постараюсь не проспать! Хотя как-то и спать не хочется…

— Мне тоже. Это от счастья.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия