22 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День шестой (9)

Когда император вошел в свои покои, часы на стене, переливаясь пурпурными и синими огоньками на циферблате, показывали час ночи. Константин быстро принял душ и лег, но не мог заснуть.

Препозит сообщил, что Евдокия еще не возвращалась, а Катерина вернулась получасом раньше, «вся какая-то… не такая, как всегда».

— Расстроенная? — уточнил император.

— Нет, слава Богу! Скорее, наоборот.

— Так значит, радостная?

— Не то, чтобы радостная, а какая-то такая

Пояснить свою мысль препозит решительно не мог. «Уж не сладилось ли у ней с Луиджи?» — мелькнула догадка, но Константин решил не тревожить дочь расспросами, хотя его разбирало любопытство. Расскажет сама, если захочет!

Он сам сказал препозиту, что императрица ушла на прогулку и, вероятно, придет чуть позже, а тот подтвердил, что видел, как она вышла в парк, и отдал императору сумочку августы, оставленную в Золотом триклине. Но ни один из них не обмолвился о том, с кем она ушла. Константин пожелал Евгению спокойной ночи и, когда за ним закрылась дверь, подумал, что препозит знает о жизни августейшего семейства так много, что этого надо было бы опасаться, если б на эту должность император не взял человека, которому имел основания безоговорочно доверять; за пятнадцать лет службы Евгений не дал ни малейшего повода усомниться в своей преданности и честности.

Константин ждал, что жена скоро придет, может быть, через полчаса… Но вот, часы показывали уже без четверти три, а ее все не было. Когда он увидел, что она уходит вместе с великим ритором, первой его мыслью было — остановить их, но он тут же одернул себя: во-первых, инициатива явно исходила не от Киннама, а от Евдокии, а во-вторых, что, собственно, произошло? Быть может, они просто вышли подышать воздухом на террасу и скоро вернутся… Но они не вернулись.

Сердце сжималось и болело приступами настолько острыми, что у Константина перехватывало дыхание. Его ревность дошла, казалось, до высшей точки, но еще сильнее он боялся за Евдокию, как бы она не натворила глупостей, из-за которых сама же потом будет ужасно страдать… А ведь виноват в этом будет он! Теперь, вспоминая прошедшие дни, он ясно осознал, что своим невниманием в первый день на балу обидел жену гораздо сильнее, чем ему сначала показалось. Она, конечно, соскучилась по нему еще за две недели перед Ипподромом, когда он постоянно был в разъездах, и ей явно хотелось, чтобы на балу он уделил ей немного больше времени, чем обычно, а он вместо этого умудрился даже забыть о белом вальсе… По сути, он сам подтолкнул ее к Киннаму! Но вместо того, чтобы сразу понять это, стал, как дурак, ревновать ее… и этим только еще больше оттолкнул, а значит, приблизил к великому ритору: ее могло потянуть к нему уже просто по контрасту… и потянуло, хотя она, видимо, сама не осознавала силы этого притяжения…

«Боже, какой я идиот! — думал император. — Как я мог позволить ревности так ослепить меня?! Как мог из-за таких мелочей сразу заподозрить ее Бог знает в чем?!»

Когда-то он раз и навсегда принял Евдокию такой как есть: она была натурой увлекающейся и горячей, он знал ее «смешной» характер, который не победило до конца, да и не могло, конечно, победить дворцовое воспитание, но Константин был уверен в ее любви, доверял ей, — и она ни разу за столько лет не обманула его доверия, несмотря на то, что постоянно была окружена самыми блистательными мужчинами со всего мира. Другая женщина на ее месте, особенно такая горячая по натуре, возможно, уже не раз поддалась бы известным соблазнам, а Евдокия до сих пор была верна мужу, несмотря на немалую разницу в их вкусах и интересах и на то, что он далеко не всегда был так внимателен к ней, как ей хотелось, — разве это не говорило о том, что она любила его всей душой? А он так быстро заподозрил ее в неверности, даже открыто выразил ей свои подозрения!..

«Но все-таки она слишком явно увлеклась Киннамом, — пытался оправдать себя Константин. — Я должен был предупредить ее!»

Да, но зачем было прямо говорить ей о ревности? Разве не было это по сути завуалированным оскорблением? Все это можно было сделать изящнее…

Изящнее! Да, вот и подарок с намеком, сделанный великому ритору, тоже показался императору очень изящным ходом, но к каким последствиям он привел!..

«Я должен был предугадать это! А я, как дурак, радовался, что она не страдает от отсутствия рядом Киннама… О да, она, может быть, и не страдала, но наверняка была удивлена, ведь накануне вечером они расстались так… любезно! Наверное, в конце концов она решила узнать, что случилось, а там слово за слово… Да не на это ли он и рассчитывал, удалившись от нее столь демонстративно?!»

Константин снова похолодел. Но теперь было уже поздно корить себя. «Господи, убереги ее!» — стучало в висках. Да, оставалось только молиться, чтобы в эту ночь августа не упала в ту пропасть, к которой он во многом, пусть и не желая того, сам подтолкнул ее! Хотелось надеяться, что все обойдется, но опасность казалась теперь слишком реальной, и император едва не застонал, когда его мысленному взору на миг предстала жена в объятиях Киннама…

И снова в уме шевельнулась ядовитая мысль: «Да точно ли у нее это невольное увлечение? А если, пока я тут молюсь за нее, она… просто наслаждается?..»

Внезапно он уловил движение в соседней спальне, и увидел, как под дверью зажглась тоненькая полоска света. Пришла! Константин затаил дыхание, прислушиваясь, но ковер на полу спальни скрадывал звуки шагов. Спустя какое-то время свет погас, и император подумал, что жена улеглась, однако через полминуты дверь между их спальнями тихонько открылась. Он замер, из-под полуопущенных ресниц глядя, как Евдокия тихо вошла и остановилась у двери. Окно было занавешено лишь наполовину, лунный свет падал как раз на августу, и Константин сразу заметил, что она расстроена и, похоже, плакала. Первым его желанием было вскочить, расспросить ее, что случилось, утешить, попросить прощения за ту обиду, которую он невольно нанес ей в последние дни… Но он остался лежать, не шевелясь: могло случиться всё, и смущать ее было нельзя. Он лежал, прикрытый только до пояса одной простыней, и старался дышать ровно и глубоко, хотя это удавалось ему с трудом.

Евдокия стояла, прижав обе руки к груди и молча глядя на мужа, и он даже на расстоянии ощущал, как она напряжена. С него же в эти несколько мгновений точно свалились целые горы: по лицу жены Константин понял, что того, чего он мучительно боялся, не произошло.

— Евдокия! — тихо позвал он.

Августа вздрогнула всем телом, шагнула вперед и спросила шепотом:

— Ты не спишь?

— Нет. Ждал тебя.

Евдокия быстро подошла к постели, несколько мгновений вглядывалась в лицо мужа, а потом стянула с себя рубашку, бросила ее на пол, залезла на ложе и, положив руки на грудь Константину, прошептала:

— Тогда люби меня сегодня покрепче!

Засыпали они уже под утро и, уткнувшись носом ему в плечо, Евдокия тихо проговорила:

— Прости меня за Киннама.

Константин приподнялся на локте и посмотрел ей в лицо.

— А ты меня — за то, что я чуть не потерял доверие. Ты этого не заслужила.

— Но я действительно вела себя ужасно! — еле слышно сказала она. — И тебя смутила… и его ввела в заблуждение, — ее голос задрожал. — Я не знаю, куда теперь деваться! Неужели это правда было всем так заметно?! Что могли говорить о нас!..

Он обнял ее.

— Не бери в голову. Просто больше не делай так. А я больше никогда не забуду о белом вальсе, обещаю!

Евдокия несмело улыбнулась, потом нахмурилась и быстро проговорила:

— Наверное, я больше вообще не буду с ним танцевать… и общаться наедине! Ведь так будет правильно, как ты думаешь?

— Это ты должна решить сама, — ответил Константин после секундного молчания. — Если ты чувствуешь, что с ним именно так надо строить отношения, то конечно. А я тебе доверяю.

— Спасибо, Конста! Я никогда не обману тебя, обещаю, — она взяла его руку и поцеловала в ладонь. — Я люблю тебя.


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия