19 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День четвертый (1)




Храм святого мученика Андрея Стратилата стоял на площади Схолариев, неподалеку от гвардейских казарм. Это была приземистая, но просторная купольная базилика семнадцатого века, вмещавшая не менее полка солдат. Здание окружал небольшой дворик, огороженный красивой кованой решеткой с широкими проездными воротами. Правда, схолариев уже давно не водили на богослужения строем, и Стратилатовский храм постепенно из военного превратился в приходской, и даже более того — в приходской с миссионерским уклоном. Его настоятель иеромонах Никанор слыл пламенным борцом с «неверием и отступничеством» столичного общества. Владыка Кирик всегда находил у него теплый прием, как и почитатели митрополита — даже несмотря на то, что отец Никанор гораздо строже относился к внешнему виду паствы, чем Ираклийский преосвященный.
Праздничная служба в Андреевском храме началась довольно рано, однако народу собралось непривычно много. Владыка Кирик не служил, только присутствовал в алтаре, а в конце литургии вышел произнести проповедь. Говорил он, как всегда, живо и образно, так что прихожане слушали, затаив дыхание. Начав с жития мученика, он плавно перешел к необходимости бороться и страдать за веру в нынешние «последние времена».

— Уже Агнец снимает печати с книги последних судеб человечества, — вещал он, — уже близится великий день гнева Его, и мы должны быть готовы к испытаниям, грядущим на вселенную! Мы — подданные православной Империи, это наш долг! И если наше государство не всегда стоит на высоте своих задач, это не освобождает нас от ответственности за их решение. Мы — соль земли. И мы знаем, что там, где много соли, не пробьются уже никакие ростки. Я подразумеваю ростки неверия, теплохладности, безразличия к судьбам вселенской Церкви! Но для того, чтобы нас услышали, наша церковь должна измениться, должна почувствовать свою силу и заявить о ней во всеуслышание! Но пока мы молчим, точно соляные столпы. В мире тяжелая обстановка, амирийские правители осознали свою силу и смотрят на Восток с жадностью и ревностью! Они навязывают нам свой бездуховный образ жизни, взращенный, к тому же, на чуждых нам агарянских ценностях. И поэтому вместо оправославления всей нашей жизни мы видим только ее обмирщение, поклонение материальным благам. Это они, амирийцы, остановили у себя добычу нефти и держат высокие мировые цены! А к чему это ведет? Вот, некоторые безответственные люди, журналисты, уже открыто говорят, что следует вернуться к проекту прокладки нефтяной трубы через наши заповедные области! Они готовы закрыть глаза на нарушение покоя святых обителей, на то, что пострадает передовой и самый сильный отряд церкви — монашество…

Пожалуй единственным, кто не особо прислушивался к словам митрополита, был его келейник. Он поминутно выбегал из алтаря, шептался с какими-то женщинами, протискивался на улицу с телефоном в руке.

Между тем на площади перед храмом постепенно собиралась толпа. Подходили нарядные дамы в прозрачных платочках, бородачи с блестящими глазами, длинноволосые молодые люди, суровые старушки в черном. Перед оградой храма стояло уже около сотни человек, все явно чего-то ждали. Многие мужчины держали в руках большие иконы или шесты, обернутые тканью.

— Нам нужда модернизация, — звучал в динамике голос Кирика, — нам нужно больше образовательных программ, специальных православных школ, детских садов, и даже институтов, где истинно-верующие не подвергали бы свою веру испытаниям, не смешивались бы с представителями других исповеданий. Но для этого необходимы средства, и всем сейчас нужно больше жертвовать на церковь. А по совести сказать, и наше государство должно поддержать ее в такой критический момент. Давно пора пересмотреть политику помощи приходам и монастырям, пора вернуть из музеев древние чудотворные иконы и святыни. Только когда они вернутся в храмы и к ним потекут паломники со всего мира, мы сможем в полной мере ощутить благодатную помощь свыше! И вот, я прошу вас сегодня, сейчас, приложившись ко кресту, пройти до ипподрома и засвидетельствовать нашу верность православию. Именно сейчас, когда внимание всего мира занимают константинопольские бега, наше молитвенное стояние будет воспринято всеми с должной серьезностью. Встань за веру, ромейский народ!..

Люди на улице внимательно слушали Кирика или же негромко переговаривались, и почти никто не заметил, как на противоположных сторонах площади появились группы красных и зеленых гладиаторов. Впрочем, во дни Ипподрома они всегда разыгрывали показательные сражения, мастерски изображая борьбу не на жизнь, а на смерть, и сегодня им никто не удивился. Бойцы были одеты в короткие плащи, туники, шлемы и поножи. Все эти одеяния, как обычно, были выкрашены в цвета команд.

Да, ничего удивительного в появлении рыцарей арены не было, разве что… вели себя гладиаторы довольно странно — были как будто сильно возбуждены, с обеих сторон доносились крики и ругань. Красные бросали на зеленых кровожадные взгляды, зеленые не оставались в долгу. Наблюдавшие это противостояние поневоле благодарили Бога за то, что ни у кого не видно было никакого оружия, — уж слишком большое напряжение повисло над площадью.

Но вот от толпы красных, как бы невзначай, отделилось с десяток воинов, которые стали осторожно пробираться вдоль ограды храма в направлении своих противников. Верующих вежливо просили посторониться, и те послушно отходили, очищая проход. Только одна старуха, случайно коснувшись гладиаторского плаща, внезапно разразилась бранью: ее рука была испачкана красным. По всей видимости, реквизиторы что-то перемудрили.

— Чтоб вы провалились! — верещала бабка. — Ходют тут! Не дают людям Богу помолиться!

Зеленые, как будто привлеченные этим криком, встрепенулись и, рассыпавшись полумесяцем, стали окружать красных. Раздались крики: «Бей их! Сторонись! Дорогу!» — и зеленые прямо сквозь толпу понеслись на своих противников, схватились с ними. Основные силы красных с воем поспешили на выручку и присоединились к свалке. При этом гладиаторы мастерски лавировали среди мирных граждан, стараясь не задеть их кулаками. Впрочем, те и сами не горели желанием оказаться в центре сражения и, опешив на пару секунд, бросились врассыпную. Некоторые женщины при этом горестно стенали: одежда драчунов пачкала все, что случайно задевала, и пятна не стирались, а только размазывались от прикосновений.

Не прошло и минуты, как у ворот храма остались только гладиаторы, отчаянно тузившие друг друга с дикими боевыми криками. Кое-кто из них уже лежал на земле, но на это никто не обращал внимания. Звонкие удары, ругань и треск разрываемой ткани заглушали даже звон внезапно ударивших колоколов. Дерущиеся разделились на группки и в поисках простора сместились к краям площади, загоняя в переулки даже самых смелых зрителей. По счастью, очень быстро раздался вой сирен, и из пустынных до сих пор улиц, выходивших на площадь Схолариев, показались машины астиномии. Гладиаторы тотчас прекратили сражение — причем «поверженные» вскочили на ноги сами, как будто по команде — и разбежались в разные стороны. Площадь почти опустела, только астиномы объяснялись с какими-то бородачами, да прибывшие вместе со стражами порядка врачи уговаривали перепачканных красным и зеленым граждан проехать до ближайшего медпункта.

Окончив проповедь, митрополит Кирик приготовился давать прихожанам крест, но вдруг заметил, что стоящий у солеи Димитрий отчаянно машет руками. Нахмурившись, Кирик шагнул в его сторону и негромко спросил:

— В чем дело?

— Владыка, вы там очень нужны. Немедленно. Поверьте, это очень срочно. Вас ждут в притворе.

Выйдя на улицу через южную дверь, Кирик прошел по пустынному дворику, обогнул храм и направился к западному входу. Очень удивили его закрытые ворота и отсутствие людей перед храмом. Быстро войдя в притвор, митрополит огляделся: десяток нищих, две старушки за свечным ящиком… и больше никого.

«Что происходит?» — подумал Кирик и дернул за ручку тяжелую храмовую дверь. Та не поддалась, хотя изнутри ее вроде бы тоже дергали, пытаясь открыть. Похолодев от дурного предчувствия, митрополит выскочил из притвора и бросился к боковому входу. И только тут заметил стоящую в переулке за оградой открытую патриаршую «амаксу»… В отчаянии рванув алтарную дверь, Кирик понял, что и она заперта.

«Продал… С потрохами продал, негодник…» — пронеслось у него в голове. Изнутри между тем уже доносился мощный бас патриаршего архидиакона, читавшего великую ектению.

— Владыка, вы оторвете ручку и можете пораниться, — раздался вдруг за спиной Кирика вкрадчивый голос.

Обернувшись, митрополит увидел кротко улыбающееся лицо синкелла Иоанна.

— Владыка, там вас сейчас не ждут, — продолжал тот, — но ждут в другом месте. Надеюсь, вы не откажетесь проехать со мной?

Кирик промычал что-то невразумительное, но, быстро овладев собой, спросил:

— На чем же мы поедем?

— А вот на этой колеснице, — ответил Иоанн, плавным жестом указывая на патриарший автомобиль.

— Но…

— Святейший не обидится, он благословил нам немного покататься, пока идет праздничный молебен.

— Это слишком большая честь для меня! — воскликнул Кирик.

— Ну что вы, владыка, вы же митрополит славной Ираклии! Кому же, как не вам, должна была выпасть честь проехаться в патриаршем экипаже?

— А может быть, в другой раз? — поинтересовался Кирик, понемногу набираясь храбрости.

Кулаки его сжались, и он осторожно огляделся, пытаясь выяснить, сопровождает ли кто-нибудь синкелла. Да, его сопровождали…

— Полагаю, неразумно будет отклонять приглашение августейшего. Он ведь может в другой раз его не повторить, — продолжал Иоанн тем же вкрадчивым тоном, в котором опытный Кирик уловил глубоко скрытую угрозу.

Садясь в машину, митрополит пытался понять, хорошим или плохим знаком является столь внезапное приглашение на аудиенцию. «Что не сразу к эпарху — хорошо, а что к императору — плохо. И то, что Иоанн, а не какой-нибудь кентарх, — хорошо… Эх, вот что разоблачиться не дали, это, скорее, плохо! Еду в саккосе, как попугай, у всех на виду, в патриаршей машине…»

Димитрий между тем стоял на углу одного из переулков и, держась за бока от смеха, издали наблюдал за опустевшей площадью, за дедом, пытавшимся обрывком благочестивого транспаранта оттереть от рук зеленую краску, за митрополитом, который неуклюже, боком, забирался в «амаксу».

— Ловко, ловко! — шептал Логофетис. — Прямо как по нотам. И я в них обозначен диезом… Однако это хороший урок: чтобы побеждать, нужно, чтобы и у меня все гладко получалось, а не так, как до сих пор… Однако что же дальше?

Внезапно зазвонил телефон. У звонившего был строгий голос, строгий и властный.

— Молодец, — услышал Димитрий. — Все правильно сделал, как учили. Теперь же изволь исчезнуть отсюда. Чтобы никто тебя больше в столице не видел. Мерзкая история у вас с Костакисом вышла, ой мерзкая! Ну, да ладно. Она теперь забыта. Заслужил. Считай, что опять честный человек — насколько тебя хватит, конечно. И избавь от себя Город.

— Да, но как же…

— А очень просто, — перебил голос. — Только не говори, что придется на паперти стоять, деньги на дорогу выпрашивать. Не прибедняйся, не зли меня. Прощай — надеюсь, навсегда.

Тем временем «амакса» несла Кирика в сторону Дворца. В районе Августеона было уже достаточно людно, и собиравшиеся болельщики с удивлением разглядывали митрополита в облачении, смущенно восседавшего на патриаршем сидении. Около самого ипподрома машина въехала в невысокие ворота и остановилось посреди крытого дворика. Иоанн с Кириком долго шли по полутемному коридору, потом поднялись по лестнице. Синкелл ввел пленника в большую комнату без окон, но зато ярко освещенную и сверкавшую мрамором. У стены стояло несколько кресел.

— Здесь вам придется подождать, владыка. Желаю здравствовать, — вежливо проговорил Иоанн и, слегка поклонившись, исчез за дверью; тихо щелкнул замок.

Устроившись в кресле, митрополит Ираклийский предался невеселым размышлениям. Он чувствовал себя одиноким и всеми покинутым, даже преданным. Еще час назад он рассчитывал явиться к ипподрому во главе тысячной толпы и предъявить требования, а сейчас… Что его ждет? Суд? Изгнание? Прежде всего — томительное ожидание и полная неизвестность. Гадать бессмысленно, остается только следить за сложными переплетениями красных прожилок на белом камне. Он попробовал молиться, но молитва не шла ему на ум. Вместо нее хотелось прислушиваться, чтобы вовремя уловить перемену в гнетущей тишине. Через какое-то время, впрочем, тишину нарушил отдаленный гул, схожий с прибоем на мелких камнях. Начался первый забег. Кирик живо представил, как несутся по арене колесницы, накручивая круги за кругами, оставляя следы на дорожке… Дорожка, гул, прожилки, прибой, снова прибой… Нет, спать нельзя! Сколько же это будет длится? Прибой…

Митрополит очнулся от негромкого мелодичного звона и сразу вскочил на ноги. У дальней стены стоял невысокий трон, где восседал император.

— Государь! — воскликнул Кирик, склоняя голову.

— Ну, здравствуйте, преосвященнейший владыка, — ответил Константин, пристально глядя на него. — Вы, конечно, не обиделись на наше настойчивое приглашение? Ведь вы вроде и сами собирались придти? Понравилось ли вам разъезжать в патриаршей колеснице? Запомните хорошенько это ощущение, потом всегда будете вспоминать.

— Государь, я… — начал было Кирик и осекся, встретившись с тяжелым и холодным взглядом императора.

— Я все про вас знаю, не будем терять времени, — не спеша проговорил тот. — Вы хотел испортить людям праздник, выставить нас гонителями веры, попирателями всяких прав… Только зачем это вам, владыка?

— Государь… ведь вам известно, что мы заботимся о монашестве…

— И духовной жизни? Оставьте, владыка, не нужно об этом здесь. О духовной жизни заботитесь, а из-за вас пришлось святейшего беспокоить, от молитвы отрывать. Нет ли здесь противоречия?

— Я не хотел его беспокоить, государь…

— Так чего же вы хотели? Может быть, той же монашеской жизни? Высоких состояний, озарений? Чего? Пожалуй, если угодно, можно вам и духовную жизнь обеспечить. К примеру, в лавре преподобного Харитона в Палестине. Хотя, — император поглядел на побледневшего Кирика несколько задумчиво, — я вижу, такая перспектива вас не прельщает. Много искушений будет, да?

— Государь, вы ведь знаете… — Кирик закашлялся, в горле у него пересохло. —Искушения даны нам для того, чтобы…

— Оставьте кривляние для своих почитательниц. Я с вами о важных делах говорю.

Митрополит понурился. Опустив голову, он внимательно изучал изысканный каменный узор наборного пола. Потом медленно поднял глаза на императора.

— Да, государь, мне не под силу монашеское житие. Оно сейчас очень немногим под силу, это не секрет. Но я вижу свою задачу в другом. Я хочу, чтобы церковь была сильной!

— А для чего вам это нужно, владыка? — вскинул брови Кинстантин. — Церковь сильна Христом, чего же вам еще не хватает? Чего? Может быть, все дело в том, что вы сами хотите быть сильным при этой сильной церкви? Говорите же, я жду правды.

— Да, я этого хочу, — выдавил из себя Кирик. — Хотел…

— Прекрасная откровенность. Но для чего вы этого хотите? Неужели только для более роскошной жизни? Хотите дворец на берегу, много власти? Чтобы толпы встречали вас у ворот? Думаете, в этом счастье? Ошибаетесь, владыка. Счастье это когда у тебя есть близкие люди, друзья, которые тебя не предадут. Но, похоже, счастливым вам быть не грозит.

— Я надеялся… я надеялся, что на большом пути найдутся и верные соратники…

— И искали их среди тех, кто слетался на ваши пиры и лекции с угощениями? Пустое занятие! Вы думали, что собираете общество единомышленников, а построили механизм, которому сами вы не нужны. Если вы теперь попадете к своим ближним, духовным и искренним, в шестеренки, они же вас и размелют в муку.

— Похоже вы правы, государь, — пробормотал Кирик.

— В этом уж — несомненно. Да мне и сложно не быть правым, ведь всем видно, что вы берете в соратники откровенных мерзавцев. И это для вас не секрет, ведь так?

— Так. Но мерзавцы порой очень талантливы. И поскольку я ставлю нестандартные задачи, мне нужны нестандартно мыслящие люди… Их не так легко найти.

— А не приходило ли вам в голову, что надо потерпеть? Если ваши, как вы говорите, задачи, так хороши, то должны найтись и люди. А если нет — то, может быть, и не стоит гнаться за колесницей? Ведь это просто и даже как будто в рамках обычной аскетики.

— Да, но…

— Не терпится, да? Тогда, может быть, вообще не стоило начинать? Ведь вреда вы уже принесли немало. Я читал ваши давние проповеди, владыка, в них было много полезного. Вы заботились о людях, о том, чтобы говорить с ними человеческим языком — и во что все это вылилось?

— Вред — понятие весьма относительное, августейший, — заметил Кирик. — Почти все те люди, которых я, так сказать, сбил с пути истинного, до того в церковь и не захаживали. Ведь сколько у нас настоящих христиан, государь? Двадцать пять, тридцать процентов, никак не больше. Есть поле для деятельности!

— А не приходило ли вам в голову, что им лучше было бы оставаться обычными людьми, без этого благочестивого надрыва, без духовных суррогатов и сознания собственной исключительности? Для чего им этот ваш «Ежедневный молитвенный щит», эти «Воскресные советы»? Это же дурновкусие, пошлость, а настоящая проповедь не может быть пошлой! И добро бы еще у вас действительно был дурной вкус, владыка, но ведь нет! Я знаю, что нет.

— А как еще заставишь их организоваться и ходить в храм хотя бы по воскресениям? При современном ритме это невозможно, приходится изобретать что-то затягивающее.

— Вся беда вашей братии в том, — ответил со вздохом Константин, — что вы до сих пор стремитесь наполнить храмы. А между тем это дело второстепенное. И даже третьестепенное. Потому что если человек идет в храм на встречу с Богом, это одно, а если совершать некие ритуальные действия, которые якобы должны ввести его в круг спасенных, это совсем другое. В красной Московии люди годами живут даже без тайных богослужений, но там порой проявляется такая вера, какая нам и не снилась!

— Это так, насколько мы можем судить, — ворчливо отозвался Кирик, — но у тех же московских катакомбников существуют и грубейшие суеверия, и дикие секты.

— Так это лишний раз доказывает, что главное — личная встреча с Богом. Если ее не происходит, уже не важно, ходишь ты в храм или нет. А такие люди, как вы, только мешают этой встрече. Вы изобретаете тысячи правил, запретов, новых молитв, которые в итоге заслоняют Христа! И даже таинства здесь мало помогают, потому что становятся слишком обыденной привычкой. А вот помогать этой встрече со Христом вы не хотите. Может быть, и не знаете как? Все стараетесь расчесать пламя, а когда не получается, вы его гасите.

— Вам легко рассуждать о церковных делах, государь! — воскликнул Кирик. — А вы думаете, многие люди по-настоящему хотят что-то понять и Кого-то встретить? Единицы! Да и то, чтобы их отыскать, нужно пропустить через себя сотни, тысячи прихожан! Поэтому я и считаю, что чем больше их будет, тем лучше. И не важно, чем их привлекать — чудесами, байками или бубликами с маком. Это руда, которую нужно перелопатить, чтобы найти бриллианты, но потом она все равно пойдет в отвал. Из человеческой биомассы все равно только единицам дано что-то понять!

— И… спастись? — холодно поинтересовался император.

— Вы сами знаете, августейший.

— Возможно.

— Святые отцы говорили, что спасается один из десятка тысяч.

— Теперь уже, наверное, из миллиона? Не так ли? — спросил император, и вдруг посмотрел в глаза митрополиту сурово, пристально и грозно, словно хотел извлечь нужный ответ с самого дна его души.

«Все-таки в монастырь, в самом лучшем случае…» — пронеслось в голове Кирика.

— Вероятно, — пробормотал он.

Он вдруг ощутил страшную усталость, захотелось опуститься прямо на прохладный пол и обхватить голову руками.

— И… вы в это верите?

— Нет, государь, — неожиданно ответил Кирик и бессильно улыбнулся.

— Присядьте, владыка, в ногах правды нет, — распорядился Константин.

Оглянувшись, митрополит обнаружил, что успел на несколько шагов отойти от своего кресла. Он попятился и, не сводя с глаз с императора, опустился на мягкое сиденье.

— У вас было много здравых идей, владыка. Я не про ваши теперешние брошюрки и демонстрации, конечно, а про то, что было раньше. Про переводы, про стихотворные службы. Они были действительно хороши, доходчивы. Ваши предложения по изменению устава о постах тоже не лишены смысла. Кто теперь постится так, как записано в уставе? Никто, только некоторые монахи. Настоящие подвижники постятся строже, мы же только лицемерим, думая, что как-то к ним приближаемся. А большинство уже давно следует новелле Андроника Палеолога — и ведь понятно, почему она имела успех, не так ли? У нас к тому же массы людей, которые ничего не в силах понять в богослужении, в аскетике, вообще ни в чем. И это часто интеллигентные люди — актеры, ученые, военные… писатели всякие. А вы, вместо того чтобы искать с ними общий язык, строите какие-то православные детские сады. Просто стыдно!

— Я надеялся представить тот проект святейшему и на собор, но покойный патриарх…

— Да, был чрезвычайно консервативен. А зря. Никому от этого пользы не было. Сейчас, конечно, более благоприятной момент, церковная мысль чего-то ищет. Если бы вы вели себя иначе, вы бы могли… Эх, владыка, владыка!

— Я все понимаю, государь… Могу я спросить, что со мной будет?

— Не знаю, все зависит от вас. Для суда вы натворили достаточно. По крайней мере, святейший так считает.

Чуткий Кирик насторожился:

— Так что же тогда от меня зависит? Я могу дать твердое обещание…

— Думайте, думайте, владыка! Вы ведь человек образованный, просвещенный. Знаете ли вы, как выйти отсюда?

— Только если проделать весь путь назад… Я мог бы… изменить направление своей деятельности. Мне и самому жалко, что пришлось забросить стихи из-за телепередач и прочего…

— Хорошо, продолжайте.

— Я мог бы принести покаяние.

— Это касается вашего духовника, не меня. Мне ваше покаяние не нужно. Но императору нужно, чтобы вы обратились к своим сторонникам и объяснили им, что ошибались. Что никто не собирается разгонять монахов. И что всем вам стоит больше наблюдать за своими поступками, а не за политикой. Пока этого будет достаточно. Отец Никанор и ему подобные, наверное, в вас разочаруются, но это не беда. Ступайте, владыка, и подумайте хорошенько. И запомните: патриархом вам не быть. Не каждому дано взойти на кафедру Святой Софии.

Когда дверь за Кириком закрылась, перед императором возник синкелл Иоанн — он словно вышел прямо из стены.

— Что скажешь, отче?

— Боюсь, это ошибка, государь. Кирик неисправим. Может быть, он и попытается начать делать что-нибудь полезное, но потом все равно возьмется за старое.

— Я знаю, — кивнул Константин. — И все же я поступаю правильно. Пусть он успокоит хотя бы своих почитателей. От этого он точно не отвертится. А в роли побежденного он на своем месте будет полезнее, чем в монастыре, который имел бы несчастье его принять. К тому же… я зол сейчас, и не хочу карать в таком настроении.

— Это чрезвычайно благочестиво, августейший, — улыбнулся Иоанн и посмотрел на императора с сочувствием, в котором все же ощущалась скрытая ирония.

— Не более благочестиво, чем желание освежить церковную жизнь, — усмехнулся император уголком рта. — Все же есть шанс, что Кирик придумает нечто ценное или хотя бы натолкнет на хорошие мысли кого-то другого. Кстати, святейший тоже так считает. Не зря же он столько лет держит Кирика в столице. Ведь, если что, на месте Ираклийского митрополита сразу появится Афинский, а от этого никому не станет легче.

— Да уж! — воскликнул синкелл.

— В том и суть. А хорошему хозяину, отче, приходится думать, куда приспособить каждую палку и каждый камень. Все может сгодиться. Но, как я могу догадываться, — тут император поднялся с трона и едва заметно потянулся, — тебе, монаху, не должна особо нравится идея о том, что церковную жизнь можно приблизить к обычному человеку? Ты-то, полагаю, всем доволен? Но, как умный человек, ты все же должен понимать, что все очень и очень неблагополучно.

— Государь, уверяю тебя, что мне, даже как монаху, нравится далеко не все, — задумчиво ответил Иоанн. — Но с переменами нужно быть очень осторожным.

— Бесспорно. Ну, что ты думаешь, возьмет Феотоки главный приз? — спросил вдруг Константин.

Синкелл покачал головой:

— Слишком быстро он поднимается. Боюсь, закружится голова…

— Хорошо, поглядим. Ты ступай пока, а я поднимусь в ложу.

Слегка поклонившись, Иоанн подошел к двери, но на пороге обернулся и внимательно посмотрел на императора.

— Я могу тебе чем-то помочь, государь?

Но тот только покачал головой и устало прикрыл глаза. Когда дверь затворилась, Константин тихонько пробормотал:

— Нет, отче, тебе я сейчас готов рассказывать только о своих грехах…

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия