21 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День шестой (1)



Проснувшись немного раньше будильника, Киннам принял душ, побрился и, облачившись в льняной халат кофейного цвета, вышел на балкон. Номер великого ритора находился на третьем этаже дворца Кариан, и окна выходили на один из парков, отделявших друг от друга дворцовые постройки. По балконам гостиничного дворца шаловливо полз виноград, и утреннее солнце зажигало золотисто-зеленым пламенем его листья. Было еще довольно свежо и даже прохладно. Феодор облокотился на перила и задумался. Накануне, ложась в постель, он принялся размышлять о происшедшем во время круиза, но быстро заснул, однако теперь надо было все-таки собраться с мыслями. Ипподром подходил к концу, и если его финал был уже как будто предрешен, то итог скачки, затеянной великим ритором, по-прежнему оставался неясным.

Вспоминая вчерашний вечер, Киннам снова пытался понять, каковы же на самом деле чувства императрицы. Когда он забирал у нее свои часы на полутемной террасе над Босфором, он ясно ощутил, как Евдокия затрепетала от его прикосновения, и будь на ее месте любая из женщин, с которыми Феодору приходилось иметь дело в прежние годы, у него не осталось бы и тени сомнения, что до вкушения запретного плода остается всего шаг или два… Тем более после такого танго! Однако разговор на обратном пути по ночному проливу вызвал у великого ритора двойственные ощущения. Что, если августа не лукавила, а действительно предлагала ему только дружбу? Целую дружбу! Всего лишь дружбу… Или это был завуалированный намек на гораздо большее? Их прощание вроде бы говорило, скорее, о последнем и очень воодушевило Киннама, но сейчас его опять грызли сомнения. Все его прежние любовницы были свободными женщинами, но у Евдокии есть любящий муж и двое детей, не говоря уж о ее положении, и Феодор понимал, что он может обмануться, несмотря на весь свой опыт. Ему по-прежнему не было ясно, каковы чувства августы и собирается ли она доводить всю эту игру до того финала, который грезился великому ритору… или хотя бы до какого-нибудь финала! На миг в нем даже вскипело раздражение против Евдокии: зачем она так играет им?! Если она хочет, пусть скажет, наконец! И если не хочет — тоже…

Так и не придя ни к какому определенному выводу относительно чувств Евдокии, Феодор подумал, что у него есть еще два дня на выяснение этого вопроса — немного, но и не так уж мало, — и, вернувшись с балкона в номер, уже хотел одеваться, когда мелодичная трель дверного звонка возвестила о чьем-то приходе. Решив, что это кто-нибудь из обслуживающего персонала, великий ритор снова запахнул халат, который уже собирался скинуть, отворил дверь и застыл в изумлении: перед ним стояла Ангела Меркель.

Она была одета довольно странно для чудесного летнего утра, предвещавшего жаркий день — в черную прямую юбку, в которой выглядела, словно надгробный постамент, и строгую лиловую блузку с длинным рукавом, причем все пуговицы на ней были застегнуты, и воротничок, очевидно, слегка душил несчастную супругу канцлера; ее крашеные волосы были прилизаны донельзя и забраны на затылке в неэстетичный шиш; обеими руками госпожа Меркель прижимала к своей объемистой груди большую прямоугольную коробку из золотистого рифленого картона — так, словно хотела защититься ею от великого ритора. Но самым странным было даже не это, а страх, явно читавшийся на лице гостьи и при виде Киннама сменившийся настоящим ужасом. Госпожа Меркель попыталась что-то произнести, но это ей не удалось, и Феодор заговорил первым. Ситуация, правда, несколько напрягала и его, ведь он предстал перед дамой, можно сказать, почти неглиже: халат доходил ему только до колен и был запахнут так, что сильно обнажал грудь, — однако испуг гостьи казался необъяснимым.

— Доброе утро, госпожа Меркель! — сказал он по-немецки. — Прошу прощения за свой наряд, я думал, пришел кто-то из персонала… Заходите, прошу вас!

Он отступил в сторону, сделав приглашающий жест, но госпожа Меркель и не подумала войти в номер — напротив, она попятилась и проговорила, заикаясь:

— З-здравствуйте, г-господин Киннам! Я… с-спасибо, я тут постою, — и она внезапно затараторила так, что Феодор с трудом ее понимал. — Я на минуточку, господин Киннам! Я только хотела вас поблагодарить за чудесное спасение нашего мальчика от рук хулигана! Мы вам очень обязаны, господин Киннам! Мой дорогой Генрих непременно презентует вам бутылку лучшего шнапса! Простите, что не поблагодарила вас вчера, господин Киннам! Францу требовалась материнская поддержка и утешение, вы понимаете! Но нет худа без добра! Зато сегодня мне выпала великая честь передать для вас подарок его величества! Его величество, узнав, что я собираюсь выразить вам благодарность, просил передать это вам, господин Киннам! — она вручила ему коробку. — Он просил сказать вам, что посылает вам этот подарок в честь ваших вчерашних подвигов! Я с ним совершенно согласна, вы герой, господин Киннам! Мы вам чрезвычайно обязаны, чрезвычайно обязаны! — тут госпожа Меркель отступила еще на два шага и, похоже, не прочь была бы вовсе убежать, если б не считала это невежливым.

Киннам глядел на нее немного ошарашено и, когда Ангела умолкла, проговорил, даже без улыбки:

— Спасибо, госпожа Меркель, я польщен вашими похвалами, но право, вчерашний пустяк не стоит таких панегириков в мой адрес! Надеюсь, ваш драгоценный сын быстро придет в себя. Благодарю за визит и не смею вас более задерживать.

Госпожа Меркель изумленно уставилась на Киннама — похоже, она ждала от него чего-то совсем другого. «Пьяна она с утра пораньше, что ли?!» — подумал Феодор и чуть поклонился в знак прощания. И тут госпожа Меркель внезапно улыбнулась самой лучезарной улыбкой, на какую была способна, и радостно воскликнула:

— До свидания, господин Киннам!

Когда великий ритор затворил дверь, Ангела испустила вздох облегчения и быстро пошла прочь по коридору. «А ведь, пожалуй, зря я его так боялась, — подумала она, все более успокаиваясь по мере удаления от номера Киннама. — Он даже не намекнул ни на что такое и не смотрел с вожделением… Наверное, Генрих преувеличил… или ему наврали насчет любви к зрелым дамам! Вот ведь, собиратель сплетен! Ах ты, Господи, а я так глупо себя повела! Господин Киннам, пожалуй, мог обидеться… Надо будет вечером еще раз подойти к нему и сказать что-нибудь по-настоящему любезное… Ах ты, Боже мой, как неудобно получилось! Вечно Генрих что-нибудь преувеличит!..»

Раскрывая врученную ему коробку, Киннам подумал с усмешкой: «Хорошую он, однако, выбрал курьершу для передачи подарка! Что же он, интересно, решил мне преподнести? Надеюсь, не чашу с цикутой?»

Подарок оказался удивительной красоты краснофигурной керамической вазой производства афинской «Амфоры», по древней технологии, как указывал штамп на донышке.

«Так, — подумал Феодор, рассмотрев рисунок. — Похоже, я и правда доигрался».

На вазе подробно, в нескольких эффектных сценах, изображалось избиение Одиссеем женихов, Пенелопа же взирала на побоище с ликованием, а на одной из сцен припала на грудь к мужу…

Киннам положил вазу обратно в коробку, аккуратно закрыл ее и принялся одеваться. Он сбросил халат, подошел к шкафу, оглядел свой гардероб, и вынул белую рубашку с коротким рукавом и черные брюки. Все в идеальном порядке, тщательно выглажено — необходимые услуги по уходу за одеждой предоставлялись в гостинице. Феодор вспомнил, что когда-то жена всегда сама гладила ему рубашки, хотя у них была домработница. Однажды он спросил Елену, зачем она это делает. Жена улыбнулась — чуть смущенно, как она часто улыбалась ему, — и ответила:

— Просто я люблю гладить твои рубашки.

В выглаженных ею рубашках он ходил на свидания с любовницами. Пуговиц, которые должна была расстегивать она, касались другие руки. Ласки, которые он, женившись, мечтал отдать ей, получали женщины, чьи имена он теперь, спустя несколько лет, даже не всегда мог вспомнить. А когда все изменилось, было уже слишком поздно.

Иногда он размышлял о том, что было бы, если б он женился на другой девушке. Если б он пошел с женой к психологу, вместо того чтобы самому идти на исповедь. Если б на месте того попа оказался священник вроде синкелла Иоанна. Если бы в тот день на Акрополе он не встретился с раскованной молодой парижанкой… Впрочем, прошлое не знает сослагательного наклонения. Он старался не думать об этом.

Но, возможно, по-своему это было даже неплохо. Разве он смог бы когда-нибудь полюбить жену так, как сейчас любит августу? Нет — даже в последние месяцы ее жизни, когда он отдавал Елене всю любовь, какую мог, она не вызывала у него таких чувств, какие он испытывал теперь. Пусть даже в их совместной жизни не возникло бы никаких проблем, или Елена не заболела бы, или ее удалось бы вылечить, с любовью все равно вышел бы обман, только неосознанный — но не еще ли худший?.. И скорее всего, когда-нибудь этот обман все-таки был бы осознан. Может быть, опять же при знакомстве с августой. А может быть, как-нибудь иначе. Елена умерла уверенной в его любви, обвиняя во всем случившемся только себя… И получается, даже хорошо, что умерла — она не узнала правды. Правда же состояла в том, что он женился на девушке, которую никогда не любил по-настоящему.

Феодор подошел к зеркалу, тщательно причесался, вгляделся в свое отражение и внезапно на миг ощутил себя почти стариком, точно его придавило к земле собственное прошлое. Ему сорок лет. У него почти взрослый сын. Чего в этом возрасте и в его положении уже ожидать и желать, кроме дальнейших успехов в научной работе? Ему сорок лет, и женщины без ума от него еще больше, чем это было в молодости. Но он до сих пор не встретил ни одной, которой захотел бы открыть душу, рассказать о себе все, не опасаясь того, что она подумает, не сомневаясь в том, что она все поймет. Ни одной, которую захотел бы видеть рядом всю жизнь. Ни одной, кроме той единственной, которую он никогда не получит.

Впрочем, действительно ли Евдокия поняла бы его, если б он рассказал ей все это?..

Он снова вышел на балкон. Солнце по-прежнему горело в виноградных листьях, но теперь этот свет показался Киннаму безрадостным и тусклым, точно сиял не для него. Откуда-то донесся запах табачного дыма, и Феодор ощутил острое желание закурить. Впервые он попробовал курить после смерти Елены, но почти сразу бросил, однако с тех пор изредка позволял себе сигарету-другую. Но сейчас курить было нечего, а к тому моменту, когда он спустится вниз, желание, скорее всего, пройдет. Если и не пройдет, курить на публике он не будет: ни к чему обнаруживать так явно свое внутреннее состояние, тем более, что император наверняка станет наблюдать…

Пойти на исповедь с вопросом, что делать со слишком аскетично настроенной женой!.. Сейчас подобный шаг казался ему верхом глупости и даже дикости. Но тогда ему было двадцать четыре, и что он, в сущности, понимал в жизни? Он был воспитан в христианстве, но что он понимал в духовных вещах? Он еще со школы был объектом воздыханий прекрасной половины человечества и к моменту женитьбы умел хорошо танцевать, флиртовать и целоваться, но что он понимал в женщинах? Многие ли из его нынешних знакомых поверили бы, что он вступил в брак девственником? Впоследствии он нередко думал, что лучше б он познал женщин раньше… Опять сослагательное наклонение! А он историк и знает, что в истории его не существует.

Вот уже шестнадцатый год он ни разу не был на исповеди и не причащался, в церковь заходил лишь изредка и только как зритель, не молился и дома, а святоотеческие книги открывал исключительно для нужд научной деятельности — но, как ни странно, теперь он понимал в религии куда больше, чем в годы своей не слишком благочестивой, но все же достаточно церковной юности. И временами, несмотря на свою внешне абсолютно безрелигиозную и греховную жизнь, он ясно ощущал, что его ведет некая направляющая рука и все происходящее с ним, в том числе тяжелое, горькое, кажущееся бессмысленным и жестоким, сплетается в некий вполне осмысленный узор, претворяется в какую-то цельную картину… В такие мгновения он пытался вопросить: «Зачем?..» — но ответа не было, а что толку ощущать наличие смысла, который ты все равно не можешь понять?! Феодор злился и старался уйти — в науку, в творчество, а раньше еще и в женщин…

Женщины. Ни с одной из своих любовниц он не сближался внутренне. Если и рассказывал о себе, то что-нибудь про работу, науку… когда попадались такие, которых это интересовало. Правда, они, бывало, разговаривали о многом — об искусстве, литературе, политике, просто о жизни, — но он, даже высказывая свои мнения, никогда не раскрывался в глубину. Женщины, напротив, пускались в откровенности нередко — иногда он сам вызывал их на это, из какого-то почти научного любопытства, но чаще они делали это тогда, когда начинали ощущать приближение конца их отношений: может быть, таким образом надеялись заинтересовать его собой глубже и удержать. Им никогда не удавалось. А у него была привилегия молчать о себе, ведь диктовал условия всегда он. Впрочем, любовницы не особенно стремились узнать его душу. Точнее, они были не прочь ее узнать, но легко довольствовались и меньшим. Слишком легко. Среди них не нашлось ни одной, которая бы сказала: все — или ничего. Хотя, вероятно, почти каждая думала, что хорошо бы получить все, но, раз это пока невозможно, надо взять хоть что-то. В самом деле, ведь он отдавал им многое: свое тело, свой интеллект и остроумие, свое время и деньги — ужины в лучших ресторанах Афин, билеты на концерты и спектакли, дорогие подарки… Какая женщина откажется от такого? Пока надо брать, что дают, а потом, может быть, и… «Потом» никогда не наступало. Точнее, это было всегда только одно «потом»: прощальный ужин, слезы, размазанная тушь, судорожно закуренная сигарета или скомканная салфетка — и мужчина напротив, с холодным равнодушием говорящий: «Ничего, пройдет».

Десять лет. А потом первый приезд на Золотой Ипподром — и невероятной красоты женщина с озорными огоньками в синих глазах и по-детски открытой очаровательной улыбкой: «Рада знакомству с вами, господин Киннам!»

Он часто мечтал о том, как она могла бы быть его женой, как она ходила бы по его дому, сидела бы напротив него за столом, как они говорили бы обо всем на свете, как в комнатах звучал бы ее смех, как они падали бы на кровать в спальне… Могли ли они встретиться? В тот год, когда она вышла замуж за будущего императора, Киннам был в армии. Впрочем, жениться на Елене он решил еще за год до того. Однажды августа сказала ему, что провела в Афинах десять дней как-то раз весной, когда ей было семнадцать лет, и их даже водили на экскурсию в Академию. Это был девяносто второй, Феодор тогда доучивался на пятом курсе. Они могли встретиться. Но встретились только спустя тринадцать лет, когда между ними уже ничего не было возможно.

Если б он рассказал Евдокии все о себе, приняла бы она его вместе со всем его прошлым? Поняла бы?..

Державный Одиссей, по-видимому, уверен, что Пенелопа ему не изменит… а если б и захотела, он не намерен ей это позволять. Впрочем, последнее и так очевидно, хотя… любопытно, как мог бы он ей не позволить? Пригрозил бы разводом? Время насильственных пострижений, ссылок, удушений и ядов как будто бы прошло…

Однако о чем он думает, вот нелепость! Разве стала бы она так рисковать, если б опасалась чего-то подобного? А он сам — стал бы?.. Пока он рискует разве что потерять место ректора и возможность ездить на Ипподром. А если б ему грозило нечто более серьезное? Например, бокал с отравленным вином или оскопление… Киннам мрачно усмехнулся.

Впрочем, сейчас важнее всего понять истинные чувства Пенелопы. Может быть, она действительно всеми помыслами верна своему Одиссею, а великий ритор ищет цветов зимой?..

Но неужели все, что было между ними в эти дни, ничего не значило?!

Ее улыбки и взгляды, белый вальс, соприкосновения их рук, их танцы, их внутренняя близость, ее трепет и смущение… Неужели все это была лишь игра? Немыслимо! Или не игра, но всего лишь банальная «химия»?..

Феодор взглянул на часы и понял, что времени на завтрак уже не осталось. Впрочем, аппетита все равно не было. Надо выпить чашку кофе, а если он проголодается, перекусить можно уже на ипподроме в перерыве между забегами.

«Ладно, — подумал он, спускаясь по мраморной лестнице на первый этаж Кариана, где находился большой ресторан, — пожалуй, августейшее предупреждение подоспело даже кстати. Я не буду сегодня общаться с ней. Если для нее все бывшее что-нибудь значит, она сама сделает шаг ко мне. А если не сделает, то во всем этом не было ничего серьезного, и тогда в любом случае продолжать не имеет смысла!»


Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия