23 августа 2010 г.

Золотой Ипподром: День после (1)



Евдокия завтракала в одиночестве. В это утро августейшее семейство проснулось вразнобой: Константин встал раньше всех и уехал в Синклит, потом убежала Катерина — хотела показать Луиджи свою химическую лабораторию, после чего они собирались съездить в крепость Серый Ключ, — а Кесарий еще видел десятый сон, и августа не стала будить его, приказав подать завтрак себе в покои. Она сидела на террасе, рассеянно смотрела на море и медленно ела из ониксовой мисочки подслащенный вишневым вареньем йогурт. Обычно первый день по окончании Золотого Ипподрома вызывал у нее чувство, сходное с тем, что пробуждает первый прохладный день после жаркой летней поры, когда внезапно ясно ощущается близкое дыхание осени, — прозрачная легкая грусть, по своему приятная и успокаивающая. Этот день Евдокия старалась проводить дома, переваривая полученные впечатления и отдыхая от праздничной суеты — немного читала, принимала ванну, гуляла по парку, слушала инструментальную музыку, а вечером чаще всего смотрела какой-нибудь лирический фильм.

Но сегодня впервые за много лет она была охвачена странным беспокойством. Странным, потому что не могла точно определить его причину. Впрочем, ее продолжало тревожить — хотя уже не так сильно, как поначалу — то, как быстро и решительно Катерина повела свои отношения с Луиджи. Но августа понимала, что дело не только в импульсивном, как ей казалось, решении дочери самом по себе. Быть может, еще неделю назад такое развитие событий показалось бы Евдокии весьма романтичным и удачным. Но теперь ей было тревожно, поскольку случившееся с ней самой точно приоткрыло ей в собственной душе то, о чем она раньше не подозревала. Оказалось, что даже выглядящее прочным и непоколебимым способно дать трещину, причем спустя много лет безоблачной жизни, когда этого менее всего ждешь…

Вчера она надеялась, что вечером они с мужем снова будут вместе, но Константин отбыл на экстренное совещание в связи с новостями из Московии, и Евдокии пришлось засыпать одной. Она не знала, когда муж вернулся. Ей не хотелось отпускать его на совещание, но она не посмела ничего сказать. Да и разве могла бы она удержать его? Так было всегда: Империя отнимала его у августы, с этим приходилось мириться. Нет, она уже давно не роптала, только иногда ощущала легкую обиду. Впрочем, у нее было много занятий и свой круг друзей, с которыми она могла весело и интересно проводить время. Хотя ее семейное счастье не всегда было безмятежным, она никогда не жалела о том, что не вышла замуж за кого-нибудь другого. Даже никогда не задумывалась над такой возможностью. Никогда… до нынешнего Ипподрома.

На миг августу охватил страх. «В нас скрыто что-то темное, о чем мы не подозреваем, пока оно однажды не найдет повод и путь для выхода, — подумала Евдокия. — И что теперь с этим делать? Постараться забыть, словно ничего не произошло? Или… пойти на исповедь и все рассказать?»

Но разве то, что было позавчера, можно открыть кому-нибудь?!.. Ведь она не рассказала ничего даже мужу, и это тоже смущало ее. Должна ли она сказать ему о случившемся? Или довольно того, что он понял: все надежды великого ритора пошли прахом и поводов для ревности нет?..

Евдокия допила кофе и, позвонив препозиту, попросила принести еще, а сама устроилась на террасе с ноутбуком. Просмотрела новости, подумала, не разбудить ли, наконец, Кесария — Евгений, любивший при случае выражаться старомодно, сообщил, что «его высочество все еще изволит почивать», — но вместо этого щелкнула мышью по ярлыку «Гости», и на экране раскрылся список всех приглашенных на Ипподром. Расцвеченные зеленым имена одно за другим печально гасли, становясь серыми — это означало, что очередной гость сдал ключ от номера и отбыл в аэропорт или на вокзал. Августа медленно прокручивала ленту. Кое-кого из уехавших она увидит, вероятно, уже скоро, но многих — только на следующих бегах, в конце декабря… Имя Киннама изменило цвет на ее глазах, и она внезапно осознала, что затем и открыла этот список — посмотреть, уехал ли он уже, словно еще раз мысленно прося прощения «за все это», и проститься хотя бы так. До зимы. А как оно будет зимой?..

Августа встала и подошла к ограждению террасы. Вчера на балу Феодор ни разу не появился в ее ложе и, кажется, почти не танцевал… Как будут они общаться на следующем Ипподроме? Как ни в чем не бывало? Возможно ли это?.. Конечно, он возьмет себя в руки и будет вести себя, как раньше, до нынешних бегов, когда она все испортила своим ужасным поведением, но… Все случилось так неудачно, так некстати! Она надеялась на дружбу с ним, предвкушала интересное общение, думала попросить у него адрес электронной почты, чтобы при случае обмениваться мыслями и впечатлениями — уж, по крайней мере, этим она бы не вызвала никакого общественного недовольства, ведь об этом никто не узнал бы! — а что теперь?..

Евдокия вспомнила, как позапрошлой ночью в порыве раскаяния чуть не пообещала мужу вообще больше не разговаривать с Киннамом наедине и даже не танцевать с ним. Но Конста сказал, что она должна решить это сама… И сейчас она ясно осознала, что не сможет пойти на такой шаг. Во-первых, запретить Феодору приглашать ее на танцы, значило отнять у него, вероятно, самое большое утешение, какое у него остается… Жестоко! Нет, она не сможет так поступить с ним. Это было бы и несправедливо — ведь он за столько лет ни разу не вышел из рамок приличий, несмотря на страстную любовь к ней, пока она сама не сбила его с толку, так почему он должен расплачиваться за ее глупость? А во-вторых — или, наоборот, именно это во-первых? — отказаться от общения с ним как раз тогда, когда она ощутила, насколько оно ей интересно… Нет, вряд ли ей по силам такая аскеза! Да и нужна ли она? Что плохого, если они продолжат общаться просто как друзья? Ведь раньше никто не обвинял их в нарушении приличий! Значит, надо вернуть все в прежние границы, и только. Возможно, как раз теперь, когда они уже выяснили отношения и знают чувства друг друга и рамки, в которых им надо держаться, все станет легче и проще? Уже не будет никакой двусмысленности и ложного истолкования тех или иных жестов и слов, ведь теперь они оба знают: между ними не может быть ничего, кроме дружбы…

Ничего, кроме.

А между тем Евдокия не могла избавиться от некоторых воспоминаний — и не понимала, оттого ли это, что они чересчур шокирующи и еще свежи, или все же происшедшее значило для нее больше, чем ей хотелось думать. Разговор о взаимопонимании в театральной ложе… Сильная и нежная рука, сжавшая ее ладонь, когда она испугалась из-за гладиатора… Страстное танго над Босфором… Феодор, отдающий ей свои часы, соприкосновение их рук… Ночная прогулка, его поцелуй, на который она ответила, его ласки, на которые ответило ее тело…

«Это ничего не значит, — сказала она себе, встряхнув головой. — Просто сильное впечатление, со временем пройдет. Должно пройти! Консте не нужно знать об этом. Я и так заставила его страдать, зачем причинять ему новую боль? Все равно ничего такого больше уже не будет. Никогда!»

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия