12 февраля 2016 г.

Восточный экспресс: То, чего тебе хочется (8)



На исповедь он, однако, пошел — как и собирался, в субботу. Но за неделю его жизнь совершенно переменилась. Во вторник они вместе с Мирандой закупили продуктов, чтобы завезти маме Зое — Василий попросил ее подержать детей у себя до субботнего вечера. Разговора с матерью не получилось — Феотоки торопился к Миранде, которая осталась ждать внизу в машине. С младшей сестрой он тоже не встретился: поскольку он заранее предупредил, что забежит только занести продукты, Фрося ушла гулять. Новый телевизор теперь висел на стене. Дети вроде были довольны, ведь бабушка баловала их и разрешала почти все, что угодно. Дарья по-прежнему ежедневно забирала их на прогулку и с бывшей свекровью общалась нормально… «Даже слишком нормально», — думалось Василию. Его все же удивляло то, что мать не сердилась на Дарью, в отличие от его сестер. Она вообще избегала говорить о том, что Дарья сделала. Но теперь Феотоки и сам уже не хотел обсуждать это — проехали. До Золотого Ипподрома, приуроченного к Дню Города, оставалось меньше двух недель, и возницы тренировались согласно графику на ипподромах в Мамантовом и в Евдоме, а также в тренажерных залах, но в остальное время Василий был свободен. Они с Мирандой радовались жизни: гуляли, побывали в Художественном музее, устроили пикник на острове Принкипо. А еще зашли в торговый центр, где Василий купил девушке красное платье взамен разодранной в пылу страсти одежды, а она подшучивала над ним, что хоть он теперь зеленый, но в душе все равно красный… И были бурные ночи, Миранда в замысловатом эротическом белье из кружев и переплетения веревочек, и новые способы получать и доставлять удовольствие, о которых Василий даже не догадывался… и, да, небольшая кожаная плетка. Феотоки не сразу решился ее использовать, но в итоге ему в самом деле понравилось, и он окончательно смирился с обнаруженными особенностями собственной психики. Поздней ночью в четверг, засыпая рядом с Мирандой, он окончательно осознал, что больше не жалеет об уходе жены и возвращать ее совсем не хочет. Как и она, он «прошел точку невозврата».

Отец Павел заметно растерялся, услышав новости из личной жизни Василия. Долго молчал, поглаживая длинную бороду. Феотоки даже стало его жаль: в самом деле, они с Дарьей были, можно сказать, образцовой семейной парой — и такой конец! Любой благочестивец обескуражится, а не только священник, бывший их духовным отцом почти пять лет…

— Это все, конечно, не очень хорошо, — наконец, проговорил отец Павел. — Хотя вас можно понять… Слишком большое потрясение, искушение одиночеством… Но я могу сказать, что если вы теперь твердо решите жить дальше с этой женщиной как с женой, я смогу допустить вас до причастия… только не сейчас, а когда вы получите развод. Вы понимаете, правила…

Василий вздохнул. Ему стало смешно и досадно.

— Отче, ну о чем вы говорите? Какие правила? Какое искушение? То есть да, искушение было, но дело вовсе не в этом! Я хотел женщину и взял ее, не дожидаясь ни развода, ни чего-либо еще…

Увидев, как слегка расширились глаза священника, Феотоки мысленно добавил с усмешкой: «И вам, отче, лучше даже не знать, как именно это произошло, а то вы, пожалуй, укажете мне на дверь исповедальни!»

— И мне не стыдно, — продолжал он, — нисколько, и раскаиваться я тоже не раскаиваюсь. Наоборот, собираюсь жить в том же духе и дальше. С точки зрения правил я теперь такой же прелюбодей как моя жена. Вы скажете: у меня смягчающие обстоятельства, в моем нынешнем «падении» виновата отчасти она… А я скажу, что теперь благодарен ей: из-за того, что она ушла, я сошелся именно с той женщиной, которая мне нужна, с которой я счастлив. Как и Дарья нашла того мужчину, который нужен ей. О чем тут жалеть? Разве что о наших детях — они переживают тяжелое время, и это беда… которую христианство, кстати, тоже никак не поможет им пережить. Хорошо еще, что они пока не знают всяких учений о промысле и божественной благости, а то бы, пожалуй, стали спрашивать, почему же благой Бог лишил их целостной семьи… и что я должен был бы им ответить?.. Вот где проблема. А у нас с Дарьей в отношениях проблемы больше никакой нет. Мне только любопытно: а как мне следовало поступить, если по-христиански? Бороться с собой? Жить как монах? Чинно дожидаться развода, а потом искать православную жену?

— А вы не пробовали поговорить с Дарьей, обсудить ваши проблемы, убедить ее вернуться?

— Пробовал. И я хотел, чтобы она вернулась. А теперь уже не хочу. И сейчас я понимаю, почему она не захотела возвращаться… да и почему она ушла, тоже, наверное, понимаю. Знаете… мне вспомнилось сейчас: когда мы с ней были в Иерусалиме и читали путеводитель, о том как христиане разрушили капище Афродиты, чтобы построить храм Воскресения, Дарья сказала, что почему-то христиане всегда так презирали человеческую любовь… И в самом деле — почему? Почему сильные чувства по отношению к другому человеку, считаются чем-то скорее искусительным, чем прекрасным? Почему плотское влечение считается нечистым, чем-то таким, чего лучше не испытывать? А если и дозволительно испытывать «по немощи», так только после венчания, благословения, непременно с единоверцем? Разве это венчание или общая вера делают людей по-настоящему близкими друг другу? Мы с Дарьей всё делали в нашем браке, «как положено», всё старались соблюдать… И что? Наша жизнь была бедна и эмоционально, и физиологически, и это было так во многом потому, что мы старались жить благочестиво и православно! И в итоге наш брак распался. Так неужели я теперь добровольно пойду по тому же кругу? Вы говорите: причастие… А что оно нам дает, причастие? Мы с Дарьей причащались почти каждую неделю, постились, молились, воздерживались… И что? Если хотите знать, отче, я сейчас, за эту вот неделю, что прошла «во грехе», почувствовал, что моя жизнь обрела такую полноту, какой в ней не было раньше, несмотря на все то благочестие! И даже — что Бог стал мне ближе, чем раньше! Раньше я Его ощущал… скорее, совне — как покровителя, попечителя… что-то такое. Ну, знаете, мы тут мельтешим на земле, а Бог за нами снисходительно надзирает, охраняет, вразумляет… А теперь я чувствую, что Он — и внутри меня, и снаружи, что Он — во всем, что меня окружает, и в моей женщине, и в моих детях, во всем. Как Свет, который все пронизывает. Я так ощущаю. И это — счастье. Вы, может, скажете: это психологический эффект от земной радости, иллюзия? Пусть иллюзия! А все наше благочестие — не иллюзия? Почему так вышло, что в трудную минуту мне помогла психологически и поддержала атеистка, а православные друзья ничем не утешили, ничего не смогли объяснить? Христиане любят утешать, говоря: «это искушение», «помогай Бог!» или еще что-нибудь такое… А как Бог должен помогать в моем, например, положении? Жену что ли мне заменить?! Не говоря уж о том, что от молитвы я тоже за все это время не ощутил заметного утешения… Мы верим в какие-то красивые теории, и пока в жизни ничего непредвиденного или непоправимого не происходит, нам кажется, что мы «избранные и верные», но когда случается беда, то оказывается, что теории не подтверждаются практикой, что от них никакого толку! Так зачем тогда все это? Это похоже не на благочестие, а не лицемерие, по-моему… или на самообман. Вы сейчас говорите мне об условиях, на которых сможете меня причастить — и больше ни о чем. Как будто причастие это высшая ценность! Это так теоретически, да. Но практически получается, что ничем нам с Дарьей эта благочестивая жизнь в непрестанном причащении не помогла и счастья не дала, а счастье и радость мы нашли в грехе, если по-христиански судить. А ведь, если причастие — действительно высшая ценность и человек это ощутил в своей жизни, то как он может променять величайшую драгоценность на что-то совсем другое, да еще без сожаления? Так может, нам и причащаться тогда не надо стремиться?

Василий умолк, подумав, что наговорил слишком много и что это походит уже не на исповедь, а на обличение церковной жизни как таковой…

— Простите! — сказал он. — Мне просто обидно, что все наши старания быть благочестивыми не только не привели… к чему-то, что можно назвать духовным преуспеянием, но даже вызвали развал семьи. Стоило ли так стараться, чтобы остаться ни с чем? А с точки зрения христианства мы теперь не то что ни с чем, а вообще в минусе! И она, и я.

Отец Павел задумчиво глядел на него.

— Василий, но ведь ваша жизнь, — сказал он, — то правило воздержания, которого вы придерживались, посты и молитвы — все это был ваш выбор. Вы сами так решили. Никто вам не навязывал. Вы, может быть, помните, что, когда вы пришли ко мне впервые, я спросил, как вы соблюдаете посты и не тяжело ли вам это. Вы сказали: нет, все хорошо, вы так привыкли. И после ни вы, ни Дарья не жаловались мне, что вас угнетает такая жизнь. Я исповедую много семейных пар, и они живут по-разному, очень по-разному. Я придерживаюсь принципа отвечать на вопросы, но не давать непрошеных советов и не навязывать людям ничего такого, к чему они сами не готовы. Никто — ни я, ни ваши друзья — не могут быть вам лучшими советниками, чем вы сами. Если вы действительно ощущаете себя сейчас счастливее и ближе к Богу, чем раньше, я не вправе разубеждать вас и уж тем более не скажу, что это «иллюзия», — священник улыбнулся. — Неисповедимы пути Господни, и «никто не знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем». А что до распада вашего брака… Видимо, у вас с Дарьей просто копилась внутренняя усталость и неудовлетворенность жизнью — и христианской жизнью, и жизнью вообще, — но вы ее до поры до времени не сознавали. Дарья осознала первой, а вы только теперь. Ваш брак можно было бы спасти, если бы вы оба вовремя поняли, что происходит, и смогли это обсудить. Но сейчас, конечно, уже поздно. Тем более, если вы поняли, что вам лучше живется с другой женщиной. Я не могу вам здесь ничего советовать и ничего запрещать. Я всего лишь сказал вам о том условии, при котором смогу допустить вас до причастия. Вам самому предстоит решить, нужно ли вам причастие, собираетесь ли вы продолжать церковную жизнь и как именно. Вы взрослый разумный человек, и не мне пугать вас канонами или страшным судом. Вы вольны избирать свой путь, каким бы он ни был. Хотя мне, конечно, будет жаль, если вы совсем уйдете из Церкви.

Василий вышел из храма в смутных чувствах. Собирался ли он уйти из Церкви? Положа руку на сердце — нет. Но было ясно, что существовать в Церкви ему теперь в любом случае придется иначе, чем прежде: Миранда ходить с ним туда не будет, дети… дети будут ходить, пока он их туда водит. Но после разговора с Мирандой о религиозном воспитании и особенно после всего, что произошло с ним самим, Василий не знал, нужно ли продолжать воспитывать детей так, как раньше. Вот, например, у него самого был религиозный отец, им с детства внушались определенные правила — пусть и не в духе строго патриархального благочестия, но тем не менее, — и к чему это привело? Из благочестия он женился не на той женщине, не смог сделать ее счастливой, подавлял собственные предпочтения в любви… и ради чего? Все равно природа и жизнь взяли свое. Какой отсюда вывод? Либо Бог куда слабее естественной жизни, которую Он сам же и создал, либо эта естественная жизнь вовсе не так греховна и погибельна, как проповедуют аскеты. Но именно эти аскеты создали весь доныне существующий церковный костяк догматов, правил, наставлений, как жить… И что в таких условиях должен делать верующий вроде Феотоки, если он не хочет проститься с христианством, но и соблюдать все, что предписывает благочестивая традиция, тоже не хочет — да просто не видит в этом смысла?


«Впрочем, у меня же есть хороший пример — Лизи! — улыбнулся Василий. — Она ничего особо не соблюдает, почти надо всем смеется, но тем не менее читает Евангелие, водит детей на причастие, и Пан считает ее благочестивой. А уж Пан всегда был в нашем окружении мерилом благочестия, так что… еще поживем!»

 оглавление

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия