27 сентября 2016 г.

Траектория полета совы: Весенний полет (8)



На месте бывшего дворца Иоанна IV еще в семнадцатом веке был учрежден монастырь. Теперь от него осталась ограда, древний келейный корпус и несколько пятисотлетних храмов. Сразу после революции монастырь разграбили, но довольно быстро наиболее ценные церковные здания были причислены к музейному фонду, а в гражданских постройках поселились люди — они и сейчас там жили, повсюду висело мокрое белье, телеантенны, по двору был разбросан нехитрый скарб. Музеефикация, конечно, спасла храмы от сноса, но не могла спасти от медленного разрушения. Впрочем, Покровский собор использовался как склад имущества, на нем даже регулярно чинили кровлю. А сейчас внезапно решили привести в порядок фрески, для чего был приглашен из Москвы реставратор с подмастерьем, чью роль исполнял его маленький сын. Именно этим обстоятельством и решил воспользоваться митрополит Салафиил. Уже несколько дней он жил с художниками в соседних помещениях, по ночам посылая сонного мальчика зажигать в пустом храме свечи.

— Пусть думают, что вы там работаете, — объяснял он бессмысленно улыбавшемуся отцу, который к ночи обычно приходил в полувменяемое состояние вследствие обильной выпивки и закуски.

Эту парочку и застал за столом отец Алексей, войдя в одно из помещений двухэтажного келейного корпуса.

— Принес? Давай, давай, открывай скорее! — нетерпеливо набросился на него Салафиил.

Птицын принялся не спеша разворачивать посылку. Сначала шли упаковочные слои, потом пакет с печатью византийского посольства, затем пакет, запечатанный митрополитом Кириком, — и вот, наконец, на свет Божий появилась древняя рукописная книга. Реставратор — его звали Леонидом — только присвистнул. Салафиил, зыркнув на него, немедленно разлил по стаканам темно-коричневую жидкость. 


— Лёня, ты ничего не видел — помнишь уговор? Не обижу! Ну, будем здравы!

Тем временем удивленный Птицын осторожно переворачивал тяжелые листы кодекса.

— Что это такое?

— Синодик Ивана Грозного! — торжественно сообщил Салафиил. — Мы его очень долго искали, и вот — час настал.

Птицын посмотрел недоверчиво.

— Вот это?

— Да! Сможешь прочесть?

— Пожалуй… Да.

Отец Алексей задумчиво пробежал глазами потемневшие строки. Сразу вспомнилась легенда, о которой ему недавно рассказали в одном музее: дескать, если прочесть синодик в Александровской слободе, произойдет чудо и Россия возродится.

— Ну, наши-то такое с трудом… Ты понимаешь…

— Так что, мы за этим здесь собрались?! — изумился Птицын.

— Ну да, говорю же: время пришло! Ты разве не рад? Пора восстанавливать Святую Русь, избирать патриарха, царя и…. и так далее.

— Но не можем же мы вот так, втроем…

— При чем тут он? — обиделся Салафиил. — Люди подойдут, не бойся. Главное — верить!

Действительно, вскоре потянулись митрополичьи клирики. Сначала два епископа, Агапит и Геронтий — их Салафиил рукоположил еще до свержения большевиков, в одиночку, «нужды ради великия». Потом подошли три архимандрита, дьякон Петр и оба знакомых Птицыну священника. Все рассаживались по лавкам вдоль стен и чинно ожидали вечера. Это было похоже на боярскую думу седовласого Бога Саваофа, а за толмача у них он — священник Алексей, русский византиец… Зачем?..

Уже смеркалось, когда пришел последний человек. Можно было перейти к обсуждению планов.

Алкоголь на митрополита явно не действовал, что само по себе вызывало подозрения; среди его соратников заметны были гораздо более хмельные личности. Оно и понятно:

— Ох, страшно-то как! — пробормотал кто-то, поеживаясь на скамейке.

Поначалу долго обсуждали, какое же богослужение следует совершить в соборе, и остановились на большой панихиде. Заупокойную всенощную никто, кроме Птицына, служить толком не умел, но на его долю выпала почетная роль прочтения собственно Синодика.

Отец Алексей сидел в углу и пытался сохранить ясность рассудка. Мягко говоря, ему совершенно не нравилось наметившееся мероприятие, уж очень откровенно оно отдавало сумасшедшим домом. Какой там еще царь с патриархом, белены они объелись?! И откуда Кирик взял этот Синодик, кстати?.. Кроме того, предполагалось тайно проникнуть в собор, а это, вообще-то… хотя, положим, и не государственное преступление, но… Как могут отреагировать власти на такое сборище?

— Не тревожься, никто ничего не заметит, — успокаивал Салафиил. — У нас все схвачено. В крайнем случае, увидят свет через щелку, подумают, что маляры работают ночью, а мы тем временем великое дело сделаем!

За стенкой часы пробили полночь… Пора!

На улице было слякотно, моросил дождик. Где-то в слободе выла собака

Они выходили по одному и, озираясь, следовали в храм. Кое-кто тащил большие клетчатые сумки. «Наверное, с облачениями, — подумал Птицын. — Прямо как на паром до Новороссийска…» Реставратор давно уронил голову на стол, и дверь собора открыл его сын, а сам тотчас куда-то исчез.

Внутри было дико холодно и сыро. Поеживаясь, подручные Салафиила занимали свои места. На полу зажгли несколько свечек в прозрачных баночках. «Словно масонский ритуал», — подумал отец Алексей и огляделся.

Собор был заставлен деревянными ящиками, но возле свободной от них северной стены смонтировали помосты из грубых досок. Окна закрывали фанерные щиты, щели в них теперь пытался прикрыть тряпками отец Олег. Четыре столпа, приземистый световой барабан, высокие окна — все как обычно для той эпохи. Необычно только видеть алтарь с маленькими абсидными окошками и следами выдранного с мясом иконостаса. На оставшееся в середине храма свободное место поставили большую коробку в качестве аналоя.

Когда глаза привыкли к полутьме, Птицын подробнее разглядел внутренность собора. Стены сплошь покрывала роспись, но она была в ужасном состоянии: выцветшие, непонятные силуэты, безглазые лица, тени буквиц… Снизу все это было еще изрядно исцарапано, исписано и исчеркано; попадались изображения пентаграмм, серпов с молотками, нецензурные выражения. Пахло краской и олифой, но еще больше — плесенью и сыростью; из-под ветхой мешковины выглядывали ножки золоченой мебели…

«Ну, точно фараонова гробница!» — подумалось почему-то Птицыну. В Египте он не был, но роскошные погребения тамошних древних властителей видел в документальном фильме.

Владыка Салафиил надеялся получить Синодик еще в Великом посту и прочесть на Страстной, но вышла задержка; однако, несмотря на вторую седмицу по Пасхе, облачения, ради заупокойной службы, решили использовать великопостные, и теперь сообщники митрополита надевали светло-лиловые ризы жуткого оттенка. Всмотревшись, отец Алексей содрогнулся: он был готов поклясться, что где-то видел эту материю… Точно! Шторы из кириковской приемной! Ему даже показалось, что он видит штопки на местах, которые прожигали сигаретами нетрезвые гости.

Сам он выпустил из-под коричневой куртки полы рясы, кто-то надел на него лиловую епитрахиль: ладно, сойдет!

Салафиил потихоньку дал возглас…

По счастью, книга не вся состояла из имен, кое-что удавалось пропускать, а то бы тут и в три ночи не закончить! Птицын не без труда разбирал средневековый полуустав, который кое-где переходил в скоропись, и успевал думать о том, какими жуткими напевами пользуются в «Происе»: ни Россия, ни Италия, ни знаменное пение, ни партесное, — что-то бодрое, торопливое, отзвук нищенских напевов в электричках. Считалось, что так пели катакомбные старцы, которым надо было побыстрее окончить тайную службу.

Краем глаза Птицын заметил, что в храме есть и «миряне» — немолодые господа в черных пальто, стоявшие неподвижно, даже не крестясь. Один из них почему-то держал икону с «ликом» Иоанна Васильевича…

Но что это была за служба! Не спеша, но скорее комично, чем печально, выпевали «непорочны». Клирики переходили с места на место, все время почему-то подглядывая в чужие книжки, словно нерадивые школьники. Из углов слышались шепотки:

— Дух укажет на патриарха!

— Ох, представляете, сколько мучеников вокруг… где-то здесь… лежат?

Владыка Агапит, словно сошедший с карикатуры про пузатого попа — с двумя панагиями и лицом, похожим на ватрушку, к которой прилип снизу клочок волос, — выводил:

— Покой, Господи, души усооопших раа-аб Твоиииих…

Если эта мистерия что-то и напоминала Птицыну, так это варварские радения, которые когда-то совершали здесь опричники. Неверные тени, отдаленный собачий лай… И несомненные свидетели тех времен — позолоченные врата святой Софии Новгородской. Видели они погром Великого града, посмотрят теперь и на Салафиила…

«Господи, ну неужели это все, чего мы достойны?! — молился Птицын на одном из глубинных слов сознания. — После всего, что было!.. Господи, но ведь это… свечки эти парафиновые, саваоф из КГБ, жулики с чудотворными молебнами, “живые помощи”, иконки от сглаза… Господи, как Ты это попустил?..»

«А Денис-то сейчас спит в мягкой кроватке», — подумал вслед за тем отец Алексей. Действительно, после открытия сверхприбыльной часовни в онкоцентре Щелбанов совсем заважничал, стал разъезжать на машине и больше чем на пять минут нигде не появлялся. Зачем ему Слобода?

Но самым интересным было то, что по мере приближения финального возгласа собравшиеся все больше нервничали. Наверняка считали, что чудо — или что там еще — произойдет немедленно, по отпусте. Салафиил с каждой минутой становился строже, поглядывал наверх, в барабан купола, с торжественным ожиданием. Он-то был уверен, кого изберут патриархом. В белом куколе с крестом, с черными бровями, он еще больше походил на Саваофа в клубах ладанного дыма, подсвеченного снизу… Впрочем, с ладаном перемудрили, да и свойства он был дрянного: после очередной порции у всех защипало в носу и потекли слезы. Не выдержав напряжения, рухнул на пол и забился в падучей владыка Геронтий — испитой, носатый человек с мешками под глазами; такое с ним случалось частенько, и дьякон оттащил его в угол. Напряженность еще возросла: чем-то все это кончится?..

— А-а-ааа-минь! — закончил митрополит.

Пауза длилась не более пяти секунд. Потом произошло чудо: послышался стук в тяжелые окованные бронзой западные врата — трофей тверского похода.

— Пресвятая Богородица! — прошептал кто-то в тишине.

Стук повторился:

— Откройте, милиция!

Кто-то поспешил открыть. На пороге действительно стояли два милиционера в мокрых шинелях и фуражках.

Происовцы, как зачарованные, глядели на представителей власти. Похоже, этот ступор у них произошел рефлекторно; они только исподволь поглядывали на Салафиила, ожидая, что тот что-то решит или договорится.

— Доброй ночи, — вежливо начал один из блюстителей порядка. — Лейтенант Сироткин, — он слегка коснулся виска согнутыми пальцами. — Я полагаю, что вы незаконно проникли в помещение музея и совершаете тут незаконное богослужение. Вынужден его прервать.

— А какое богослужение законное? — робко поинтересовался владыка Агапит.

— Такое, какое совершается членами зарегистрированной общины, — пояснил милиционер. — Других критериев у меня нет.

Тут взоры всех обратились на отца Алексея, тот прочел в глазах Салафиила горячую мольбу: «Покажи им свою регистрацию!» Саваоф задрал до пояса саккос и подрясник, судорожно рылся в карманах брюк. Птицына поразили красные носки митрополита, выглядывавшие из его щегольских штиблет.

Но отец Алексей вовсе не хотел сейчас излишнего внимания к своей особе, хотя происходящее его разозлило:

— Что вы себе позволяете! — набросился он на лейтенанта. — В храме! В головном уборе! Это вам не советские времена!

Милиционер посмотрел на него пристально.

 — А вы кто, собственно, такой?

— Я подданный Византийской Империи!

— Хорошо, мы с вами отдельно поговорим, — сказал милиционер и медленно снял фуражку, пригладил рукой влажные волосы. — А это ваша книга? — он кивнул на Синодик.

— Это? Н-нет, — с запинкой проговорил Птицын.

— Хорошо, пока конфискуем до выяснения. А вас, товарищи, — Сироткин оглядел собравшихся, — я попрошу проследовать в соседнее помещение и разместиться на скамьях. Сейчас начнем процедуру опознания личностей.

Богомольцы поспешно двинулись к выходу, отчего в дверях сразу образовался затор. Милиционер вышел первым и не мог видеть, как отец Алексей вместо того, чтобы присоединиться к остальным, отступил в тень юго-западного столпа, а потом и вовсе скрылся из виду. Крадучись, на цыпочках, пробрался в заставленный ящиками алтарь, огляделся. О чудо! — на одном из окон нет решетки, и рама, похоже, открывается.

— Дяденька, идите сюда, здесь не найдут! — вдруг услышал он шепот.

Вздрогнув, он присмотрелся: за ящиком скорчилась мальчишеская фигурка.

— Ты кто? — тихо спросил Птицын.

— Я Лешка, папе здесь помогаю.

— А зачем ты сюда забрался?

— Так интересно же! И ужасть как страшно. Особенно когда эту… «вечную память» затянули, подумал: сейчас покойники из стен полезут. А то и этот сам придет…

— Кто?

— Ну, Грозный!

— Глупости. Лучше скажи, хочешь, это... Заработать на орехи?

— Какие орехи? — не понял мальчик.

— Шоколадные!

— А!

— Вот и «а»! Давай-ка, вылези потихоньку в окно да оглядись там. Если нет никого, свистни тихонько, хорошо? Что-то не хочется мне к ментам в руки попадаться. 

Мальчишка выскользнул в окошко, мягко спрыгнул на песок. Вскоре раздался еле слышный свист: дорога свободна! Птицын с трудом протиснулся наружу — надо было куртку снять! — прыгнул, чуть не подвернув ногу. Уф, кажется, действительно никого! Он сунул мальчику пару сотенных и быстро пошел прочь.

Еще одно чудо: ворота открыты!

— Стой! — вдруг раздалось в тишине, и навстречу Птицыну выступила бородатая фигура с ружьем наперевес. — Стой, ты куда! Ты кто?

— А вы кто? — не растерялся Птицын, лихорадочно пытаясь сориентироваться.

— Сторожу я!

— А я, простите, турист. Хотел на колокольне встретить рассвет, но замерз совсем, продрог, домой хочу.

— А ты не из этих ли… бородачей? — спросил, усмехнувшись, сторож, теребя рыжую бороду.

— Ну нет, что вы, я просто любопытствовал! — сказал отец Алексей, заученным жестом суя в руку сторожа купюру.

— Побожись! — сказал тот весело.

 — Да вот те крест! — Птицын так же весело улыбнулся и размашисто перекрестился.

— Ну, лады тогда, беги, грейся.

За воротами стоял милицейский автобус с потушенными фарами, священник быстро шмыгнул за угол.

— Уеду в Архангельск, стану жить в скиту, — бормотал про себя отец Алексей, спеша по раскисшей дороге вниз, к реке. — Ну их всех к воронам!

Собаки злобно облаивали его из-за дырявых заборов.

оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия