11 октября 2016 г.

Траектория полета совы: Весенний полет (12)



Из колонок лился Императорский вальс Максима Глики, из окна, занавешенного легким тюлем — весеннее солнце, от цветущего розового дерева в кадке — сладкий тонкий аромат. Феодор с Афинаидой кружились по просторной гостиной.

— Ты опять сбиваешься с ритма! — строго сказал великий ритор. — Только я начинаю радоваться, что всему тебя научил, как ты опять пытаешься наступить мне на ногу! Когда же ты перестанешь?

— Боюсь, что никогда! — рассмеялась она. — Стоит мне подольше посмотреть тебе в глаза, как я тут же забываю о ритме и вообще обо всем…

— Это значит, — еще строже сказал он, — что ты еще не стала моей второй половиной.

— Почему?! — она остановилась, как вкопанная. — Это неправда!

— Потому, — он улыбнулся и опять повел ее в вальсе по комнате, — что тело совершает нужные движения автоматически, человек не думает о них. Так и двое, которые одна плоть, не должны двигаться вразнобой и мешать друг другу. Не мешает же одна нога другой, когда ты ходишь? Так и здесь: мы должны двигаться в танце не как двое, а как один человек, если мы две половинки целого.

— Да, но, — Афинаида задумалась на мгновенье, — этот человек в лице одной из половинок немного пьян! А у пьяных ноги вполне могут заплетаться… Я пьяна… тобой! Я еще не привыкла, что ты мой муж, — она обхватила его за шею и проговорила: — Как же я люблю тебя! Как я невыразимо тебя люблю!

Она прижалась к нему всем телом, положила голову ему на плечо, и в следующий миг он нашел ее губы, а потом поднял на руки и понес на второй этаж.

Некоторое время спустя Феодор, приподнявшись на локте, посмотрел на лежащую рядом на смятом покрывале жену и сказал:

— Который уже раз вы срываете подобным образом наши уроки танцев, госпожа Киннам? Просто безобразие!

— Мне больше нравятся наши танцы в постели, чем вальсы Глики, — Афинаида лукаво улыбнулась. — Но вы должны проявить снисхождение ко мне, господин Киннам! Ведь я так люблю сладкое и при этом столько лет прожила впроголодь… Неудивительно, что когда я, наконец, дорвалась до сластей, я ем и ем… Ну, и потом, мы два месяца постились, чего же вы хотите? Я еще не отъелась!

— Вот незадача! Я думал, что женился на солидном докторе наук, а оказалось — на бедной голодной девочке… Но без шуток, Афинаида: через три недели ты должна танцевать, как Терпсихора. Госпожа Киннам не может опозориться на балу в столице мира!

— Ой-й… Как подумаю об этом бале, так просто ноги подкашиваются от страха… Но я научусь, научусь, обещаю, господин Киннам! Готова продолжить хоть сейчас, но сначала я поцелую вас вот так…

— Афинаида!..

— И еще вот так… и так… Ну что, великий ритор, вы все еще выступаете за Глику?

— Нет, моя Афродита!

Спустя еще полчаса великий ритор сказал:

— Подъем! — и сел на кровати. — Надо пообедать и ехать за платьем, они прислали свиток, что все готово.

— О! Наконец-то!

Бальное платье для нее было заказано у «Манасси» — основной конкурирующей с «Трано» византийской фирмой по выпуску модной одежды, обуви и аксессуаров, чей головной офис находился в Афинах. Несколько раз Афинаида ездила туда на примерки, а в самый день заказа почти час простояла перед зеркалом, пока Феодор с модельерами заворачивали ее в ткани всех мыслимых и немыслимых оттенков зеленого и спорили, какой лучше. Сначала они, правда, спрашивали мнение и самой госпожи Киннам, но у нее быстро запестрело в глазах, и она жалобно призналась, что не разбирается в таких тонкостях и ей нравится все, кроме ярко-салатных оттенков. Астерий Манасси, один из трех сыновей-совладельцев империи знаменитого кутюрье, лично принимавший участие в обслуживании Киннамов, посмотрел на Афинаиду со смесью понимания и легкого снисхождения и авторитетно произнес:

— Всегда знал, что в том, как одеть женщину, лучше всего разбираются мужчины!

— И в том, как раздеть, тоже, — шепнул Феодор на ухо жене, вызвав у нее смех и краску на щеках.

В итоге цвет — насыщенный изумрудно-зеленый — и покрой платья муж обсудил с модельерами и выбрал сам, Афинаиде же осталось лишь одобрить: в высокой моде она все равно ничего не понимала, хотя втайне надеялась, что со временем — и с помщью Феодора, — может быть, и научится в ней ориентироваться…

И вот, в четыре часа пополудни она, наконец, стояла перед высоченным зеркалом, озаренная лампами дневного света, и вокруг струился зеленый шелк, а Феодор застегивал на ее шее золотое ожерелье с изумрудами точно в тон платью. Астерий Манасси и другие создатели облегавшего госпожу Киннам произведения портновского искусства стояли чуть позади и одобрительно взирали на дело рук своих.

Афинаида несколько секунд недоверчиво разглядывала себя, а потом растерянность на ее лице сменилась восторгом, и она, улыбнувшись отражениям наблюдавшего за ней Феодора и творцов этого изумрудного чуда, повернулась к ним и с волнением проговорила:

— Спасибо вам всем! Это потрясающе, я… у меня даже слов нет.

— Рады стараться, госпожа Киннам! — Манасси слегка поклонился и с улыбкой добавил: — Но вы украшаете платье куда больше, чем платье — вас. И это я говорю без лести!

Когда обновку унесли упаковывать и Киннамы на минуту остались вдвоем в примерочной, Афинаида подошла к мужу и порывисто обняла его.

— Если б не ты, я бы никогда не узнала, что я такая красивая!

— Надеюсь, я еще не раз доставлю тебе такую радость, — ответил Феодор, целуя ее.


оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия