27 октября 2016 г.

Траектория полета совы: Весенний полет (15)



Это были его дни — только ему, Константину, по праву принадлежавшие. Такое случается обычно раз в жизни, повторяется очень редко. Император желал бы пить золотыми кубками их пьянящую влагу, вдыхать зачарованный воздух, но вместо этого должен был сейчас довольствоваться комнаткой в подземелье, целебными отварами вперемежку с обжигающим глинтвейном.

Он просто был простужен, простудился в самое неподходящее для этого время — а, может быть, наоборот, подходящее. Можно было не мучить организм сильнодействующими лекарствами, слегка отдохнуть от дел, побыть в тишине. Но, полулежа в кресле и рассеянно перелистывая «Энеиду», Константин в лихорадочном жару то и дело уплывал в прошлое и, казалось, видел себя со стороны — странного человека, дерзнувшего быть автократором ромеев. Вот он проходит быстрым шагом по колоннаде, вот встает в Кафизме, отпускает посланцев вялым движением руки, вот всходит на колесницу… Было это или не было? Здесь, в подземелье под Большим Дворцом, многое казалось нереальным и, наоборот, становилось реальностью такое, чего никогда и не бывало.

Новость о том, что на весеннем Золотом Ипподроме состоится забег с участием членов императорской семьи, включая и самого Константина, взволновала Город ненадолго: чего только здесь не случается! После короткого взрыва интереса к этой теме о предстоящем событии забыли до времени почти все, кроме тех любителей, которые каждую среду и пятницу бегали на Мамантов ипподром смотреть тренировки. А оные происходили методично, с партнерами и без. Конечно, Константину невозможно было за несколько месяцев научиться править квадригой, но правила предусматривали соревнования параконных повозок, просто такого уже давно не случалось.

Предположений относительно того, для чего августу понадобилась эта игра, особо не строили — тут все было слишком уж прозрачно: это был первый Золотой Ипподром после октябрьского бунта, император собирался обновить бега и, видимо, победить. Разумеется, нашлись шутники, сочинявшие про потайные тормозные колодки на колесницах соперников и сонную травку, которую непременно подмешают их лошадям. Однако интрига от этого не пропадала — скорее, наоборот. А вот Евдокии было не до шуток.

— Ты убьешься! Ты непременно разобьешься на повороте, это безумие! — твердила она. — Невозможно за несколько занятий научиться огибать спину. Я даже смотреть на это не буду!

Препозит Евгений с сомнением покачал головой, узнав о намерении Константина:

— Да, государь, все это очень хорошо, но… — тут он помялся, — вы должны отдавать себе отчет в том, что проигрыш может стоить очень дорого. В рассуждении политического капитала, разумеется… Впрочем, почти так же, как и выигрыш. Если правитель — да и любой политик — сам бросает кому-то вызов, он должен побеждать! А когда он побеждает, сразу появляются те, кто говорит, что он по каким-то причинам в победе и не сомневался…

В день императорского забега на ипподроме все было по-прежнему: красные, белые, синие и зеленые чинно сидели на скамьях своих цветов, ровными лентами тянувшихся вдоль огромного эллипса. Словно не было никакого бунта, диких криков и беспорядочных толп народа… Трибуны взорвались, когда зрители увидели в стартовых стойлах высокородных возниц на колесницах. Но они не могли слышать, как минуту назад, подъезжая к месту начала забега, Константин хлестнул себя по сапогу сложенным кнутом и с внезапным раздражением воскликнул, оглядывая поочередно каждого соперника:

— Только попробуйте поддаться! Это будет… не подлость даже, измена. Гораздо безопаснее честно выиграть!

Александр только улыбнулся и покачал головой: ему-то, опытному вознице, была привычна эта забава, разве что на Большом ипподроме он оказался впервые. Георгий нахмурился:

— Не дождешься! — императору стоило немалых трудов уговорить его принять участие в бегах и начать тренироваться.

— По крайней мере, мы-то с тобой будем на равных! — убеждал тогда брата Константин.

Четвертой колесницей правил Максим Венизелос — энергичный, амбициозный политик, ему еще не было и тридцати. Он сам предложил свою кандидатуру для участия в соревнованиях и теперь возлагал на победу большие надежды. Венизелос был блестящим наездником, однако с колесницами дела не имел, но тренировался, как рассказывали, день и ночь, благо свободного времени имел больше, чем Константин…

Император зашелся тяжелым кашлем. Тихо в подземелье, на сотни метров вниз и в стороны тянутся пыльные, пустые коридоры… Константин закрывает глаза и снова слышит громкий стук, с которым падают загородки стартовых стойл, едва все четверо успели набожно перекреститься. Свищут кнуты, кони прыгают вперед… или это кажется? Они срываются с места не так быстро, как скаковые жеребцы с маленькими жокеями, но все же повозка легка и очень быстро набирает скорость. Да, в этом отличие от Мамантова ипподрома — тот гораздо короче и к повороту спины еще не хочется притормозить. Сейчас — не просто хочется, а, кажется, необходимо — если ты только не занял четвертую, самую длинную дорожку. При жеребьевке Константину выпала вторая — что ж, не самая трудная и не самая легкая, все по-честному — хорошо!


Но она не видна сейчас, на скаку, нечему «сливаться в ленту и пропадать под колесами»: впереди только натужно работающие всеми мышцами лошадиные крупы и стремительно наползающая громада сфенды с гребенкой колоннады. Криков на трибунах не разобрать, только сплошное протяжное «Аааа…» Вот и первый поворот: ну, получится? Несколько тренировок на большом ипподроме вовсе не дают уверенности… Кони несут сами, почти не сбавляя скорости, огибают каменный мыс….

В голове императора бьется быстрый ритм:

«… крепко держась в колеснице красивоплетенной,
Влево легко наклонись, а коня, что под правой рукою,
Криком гони и бичом и бразды попусти совершенно,
Левый же конь твой пускай подле самой меты обогнется
Так, чтоб казалось, поверхность ее колесо очертило
Ступицей жаркою. Но берегись, не ударься о камень!»

Трибуны ликуют… Первая колесница, третья, четвертая — все огибают спину, поднимая на повороте тучи пыли. Впереди несется Венизелос, за ним остальные. Теперь солнце бьет в затылок: скорее! Главное, не задеть хлыстом кого-нибудь… Толчки, мелкая дрожь повозки… Сегодня они все в защитном снаряжении древних — панцири и римские шлемы, правда, подбитые пробкой для безопасности. Но вот уже и новый поворот — эти повороты напоминают вращение катушек огромного киноаппарата: шелест колес и множество одинаковых снимков трибун, мелькающих в уголке глаза.

Некоторые зрители недоумевают: император соревнуется не на тех лошадях, что объявлены в программке! А разве это против правил? Нет, но… Кастор и Полидевк, с которыми привыкли видеть Константина на тренировках, сегодня заменены на Лампа и Сотера. Кто-то хихикает: кони Гелиоса… Кто-то ехидничает: христианнейший василевс побоялся сглазить скакунов?!

Но большинство уверено: Максим Венизелос сильнее других! После него, разумеется, кесарь Александр. Какие же шансы у августейшего? Прямо сказать, невелики у него шансы…

Но Константин ничего не слышит, он несется вперед, в висках стучит кровь, ему кажется, что он совершает очень важное дело, и почему-то звучат в голове строки из «Энеиды»:

«…Молвит Анхиз: “Войну, о приветливый край, ты сулишь нам:
Грозны кони в бою, и грозят эти кони боями!
Только в том, что порой, запряженные вместе в повозку,
Терпят покорно узду и ярмо скакуны эти, вижу
Я надежду на мир”…»

…Как лихо Георгий закладывает виражи! Венизелос тоже неплох, он и быстрее. Колесницы уже вытянулись в линию: Максим, Георгий, Александр, Константин.

Знатоки, конечно, посмеиваются: в исполнении профессионалов это все выглядело бы несколько иначе…

Но они все еще идут очень близко друг за другом, разрыв не более двух корпусов. Пыль летит в лицо, император невольно закашливается…

…Константин кашляет и откладывает книгу, в которой все равно уже не видит не строчки из-за несущихся перед глазами коней. Переползает — он это так назвал мысленно — с кресла за столик, к компьютеру… Новостные заголовки все посвящены одной теме. Уже никого не интересуют позавчерашние бега, забыта даже война на Кавказе, все говорят лишь о договоре Москва—Омск. Да, он предвидел это, еще с тех пор, когда Николай IV и Ходоровский встретились на Антигоне… И помнит происшедший неделю спустя разговор с президентом Российской Республики в видеочате. Ходоровский был спокоен, уверен в себе, но Константин чувствовал в нем некую неловкость… Но в чем, собственно, его вина? В том, что выгоды его страны для него важнее выгод Византии? Смешно. Да, две столицы договорились о проекте века, который уже успели окрестить российско-русским. Да, Сибирь будет поставлять в Европу нефть и газ через территорию Московии, а дальше по дну Балтийского моря, до самой Германии — разве в этом есть какая-то несправедливость? Наоборот, несправедливо было бы мешать естественному ходу событий… Даже так: ходу Истории! А намерение русских закупать трубы и прочую технику, особенно технику для нефтепроводов, в Византии — это вовсе не подслащенная пилюля, а очень выгодный контракт. На годы…

— Впрочем, ведь все равно только до тех пор, пока сибиряки не освоят эти технологии на собственных заводах? — хитро улыбнулся император.

Ходоровский поджимает губы и возводит очи горе… Кто же знает? Но, конечно, сомневаться особо не приходится.

Потом был разговор с итальянским президентом. Джорджо кипятился и беспрерывно курил, восклицая:

— Во что ты меня втравил?!

— Дорогой мой, «втравливают» сознательно, — отвечал император спокойно. — Я же действительно не предполагал, как оно все может выйти. Думаю, ты мне поверишь и без страшных клятв? Впрочем, готовьтесь теперь к семи тучным годам, Ереван, разумеется, будет снижать цены, бороться за рынки сбыта.

— А потом?!

— А до «потом» давай доживем сначала, а? Или ты нацелился на пожизненное президентство? Ну, конечно, Берлин получит дополнительное влияние в Европе, и довольно значительное. Однако страшного тут ничего нет, наш альянс устроен хитро, каждому всегда есть, что бросить на весы.

— Да, но ведь у тебя только одна дочь! — бросил Джорджо в раздражении.

— Так ведь и у тебя больше нет Колосса из Барлетты. А Катерина может передумать выходить замуж, прошу не забывать, — в свою очередь нахмурился император.

— Извини, — бросил президент, глядя в сторону. — Просто все так неожиданно и так… зверски меняется чуть не каждый месяц!

— Да, меняется, — примирительно кивнул головой Константин… — И Сибирь начинает прокладывать трубы через Московию… Но это естественно! И было бы сделано давным-давно, если б не большевики… Собственно, надо признать, что ничего мы о русских не знаем. И даже боимся узнавать — как родители о подросших детях.

— Это революция, что в ней поймешь!

— Можно подумать, в состоянии революции возможно жить! Скинуть тех мерзавцев было святым делом, но теперь-то им надо как-то устраиваться… в мирном бытии.

Джорджо тяжело вздохнул и в задумчивости перевернул свой опустевший бокал вверх дном. Потом придвинул его к бокалу друга — выпуклые и вогнутые поверхности сосудов на удивление подходили одна к другой, словно два бокала были раньше единым целым…

Ах, Константин научился в последнее время ценить всякие совпадения, внезапные соответствия — эти подсказки мироздания, которые так полезно распознавать, и против которых так тяжело идти. Собственно говоря, Византийская держава уже получила все, что можно, от проекта «Труба», и даже более того: она выиграла мир и стабильность, приятным дополнением к которым стали возвращенные сокровища — чего ж еще? И всё — он «владыка вселенной», как любит иронизировать Евдокия. Да, владыка… Живешь, властвуешь, думаешь, как распределить: кому счастье, кому потери, кому хорошо, кому плохо будет завтра… Иногда это даже получается — ну, а сам-то? Самого только Вергилий поведет по этим темным коридорам звенящего одиночества — император опять открывает великую поэму, опять скользит по строчкам невидящими глазами. Но почему же до сих пор не спадает температура?..

…К шестому кругу Константин уже безнадежно отстает ото всех. Впереди Максим, и император чувствует, что Венизелос торжествующе улыбается. Следом мчится Георгий, он серьезен и напряжен. Александр, кажется, не очень-то озабочен исходом, слишком уж глубокое спокойствие чувствуется в его фигуре.

Но вот эти взрывы криков и рукоплесканий, от которых вздрагивают на бегу кони, — их невозможно было предугадать! Они сбивают с мысли. Император чувствует, что должен что-то предпринять, сделать что-то неординарное и, может быть, даже странное, непонятное…

— Господи, помоги! — шепчет он в который раз, но ничего не происходит.

Константин бросает бесполезный кнут, сминает, как бумагу, толстые ремни поводьев…. Он кричит — не зная точно сам, что и на каком языке. Он дрожит, хочет слиться с благородными животными, передать им свою храбрость и свой порыв, — и конские уши чутки к его крику… Он зажмуривается и всем телом подается вперед. Вперед!..

Тотчас все смолкает.

Наступает мертвая тишина и ощущение полета, замедленной съемки. Кинолента движется медленно, вне законов восприятия. Уже не чувствуется вибрация колесницы, не слышен топот, пропал вдруг запах конского пота. Только глаза еще служат: краем ока Константин видит, что все цвета на трибунах исчезли, одна лишь красная полоса тянется непрерывно, как чреда выходных дней в большом календаре. Двенадцать секторов ипподрома, двенадцать месяцев… Тихо, с деревянным скрипом вращается календарь, меняются даты, движется история…

Древние статуи на спине поворачивают головы вслед вознице. Вообще-то страшно неловко, когда в ответственный момент на тебя смотрят двести тысяч человек — и это не считая телезрителей. Никогда раньше Константин такого не испытывал, даже при экспромтах, когда приходилось говорить перед телекамерами много и горячо. Тогда он больше верил в свои силы, лучше понимал, что может случиться, а что не может — вплоть до того, какой шанс внезапно закашляться. Но сейчас — абсолютная непредсказуемость, самодержец в полной власти Судьбы, и… неплохо было бы понять это чуть раньше, чем он бросил ей такой смелый вызов! А теперь она, Тиха, незримо стоит на его колеснице. Они стали соработниками и, кажется, делают одно дело… Константин медленно поворачивает голову и поднимает глаза к солнечному диску… Спешить уже некуда, все стихло, он летит… Это ощущение невесомости или бега по вертикальной стене — словно у шарика в маленьком цирке рулетки, который летит через пространство цифр и перегородок, пока не затормозит колесо…

Потом, уже на другой день, императору стало интересно, как он выглядел в те минуты, но он не смог обнаружить крупных планов — режиссеры старательно их избегали. Только на камерах слежения удалось разглядеть выражение августейшей физиономии: действительно, это была такая гримаса, что лучше ее никому не показывать!

— Боже, помоги же!..

Ответа не было. Ответом был звук, который пригрезился Константину за секунды до финиша: где-то далеко, за стенами ипподрома и даже просто видимого мира, слышался скрежет и потрескивание сжимающейся пружины, сокровенного движителя ромейского миропорядка.

Потом все зрители взахлеб пересказывали друг другу, как на последнем круге императорские кони рванулись вперед — просто взяли, да и обогнали всех соперников. Но победитель этого не помнил — он очнулся уже стоящим на песке, когда все трибуны, поднявшись с мест, пели:

— Прекрасно прибыл, несравненный возница!

Августа увенчала его золотым лавром, серебряный достался Венизелосу. Тот, разумеется, остался недоволен и в разговорах с прессой намекал на какую-то провокацию.

Третий и четвертый номер тоже получили призы. Это вообще был день награждений: долго еще на арену вызывались те, кто заслужил милость властей во время подавления осенних беспорядков.

Через час после забега, еще не остыв после бешеной скачки, император уже делал в Кафизме важное заявление. От имени народа и Сената он объявил о начале решительной военной операции на Кавказе. «Имарат Кавказ» будет уничтожен, привычные формы евроазиатской государственности восстановлены.

— Мы с нашими союзниками, Германией и Арменией, повторяем наступление славных русских генералов по сходящимся направлением, в направлении города Грозный, — объявил василевс.

— Интересно, как бы он говорил, если бы проиграл? — усмехались на трибунах.

— Примерно так же. Такая новость заставило бы забыть о любом проигрыше!

Удивительно — или совсем даже неудивительно, если учитывать коварную майскую погоду, — но конец речи императора совпал с далеким, однако весьма отчетливым раскатом грома. Все зрители невольно повернули головы в сторону Босфора, но небо над ним было почти совсем чистым. Кто-то набожно перекрестился, иные усмехнулись. Константин и сам, похоже, слегка вздрогнул, услышав этот звук.

Потом, за ужином, Евдокия укоризненно покачала головой:

— Какой дешевый эффект! Разве мало было всего остального?

Константин изумленно вскинул брови, но промолчал, только слегка качнул головой.

— Нет, пап, по-моему, это было здорово! Здорово придумано! — с жаром воскликнул Кесарий.

— Сынок, а ты твердо уверен, что даже гром гремит по моему приказу? — поинтересовался Константин.

— Конечно! Ну, то есть… по чьему же еще??

— А ты подумай, мы после это обсудим.

— Скажи еще, что это было такое особое знамение! — сердилась почему-то Евдокия.

— А ты бы хотела, чтобы орел сбросил на арену змея? — рассмеялся император.

Он недавно прочитал дописанный супругой роман, он ему даже понравился, но пристрастие Евдокии к выспренним метафорам Константина смешило. Он и подтрунивал над ней уже который раз, а Евдокия дулась:

— Ты попробуй сам что-нибудь напиши!

— Ну, куда ж мне, когда мне? Недосуг!

…Зазвенел таймер, напоминая, что пора принимать настойку от кашля. Император поднялся и направился к столику с термосами и чашками.

Где-то далеко в каменной толще послышались шорохи и потрескивания. Был бы Константин моложе, или просто впечатлительнее, ему бы в этих мрачных хоромах беспрерывно мерещились призраки. Но, увы, ничего подобного — никто не мерещился. Даже покойные заговорщики не выходили из углов с укоризненными взглядами. Не было и особых угрызений совести, только чувство исполненного долга.

«Между прочим, тут, что называется, повезло, — внушал сам себе Константин. — Вот представь, что было бы, если б все вышло не так очевидно, не так грубо? А были бы уговоры, заискивания, уверения в дружбе и преданности… и подлинные обращения высших военачальников?»

Проглотив лекарство, Константин поморщился и налил себе немного глинтвейна из большого термоса.

— Хорошо, но во мне-то что изменилось? — внезапно спросил он вслух.

Голос прозвучал совсем глухо и тихо. А эти стены и вообще почти не слышали человеческих голосов.

«Положим, я весьма нехорош, да, — продолжил он уже про себя. — Сама бренность и несовершенство. Это сознание очень полезно, особенно при обдумывании своих деяний. Ведь мы все исходим из того, что на самом-то деле мы очень хороши и наши понятия о благе близки к эталону. Так вот — нет, я, Константин Кантакузин, плохой человек».

— Ты плохой, — повторил император вслух, глядя в свои очертания, отражающиеся в стекле бокала. — А хороший и не захочет править. Правда, я тоже не рвался… но все равно…

Такая вот жизнь, такая странная, странная жизнь. Ничего не вернешь, ничего не отмотать назад. Очередная катушка прокручена, невидимый киномеханик поспешно заряжает новую. У свитков в телефоне нет функции «вернуть». Да и у папирусных свитков такой не было — разве что подстрелит кто-нибудь почтового голубя? И нечего жалеть об ушедшем, ошибок не исправишь. Можно только постараться не делать их вновь — о! — только вот старания будут направлены против прошлых грехов: недосмотров, ошибок, людской черствости и самонадеянности, — а кто знает, что ждет впереди? Можно утешаться лишь тем, что другие участники пьесы своих ошибок тоже не исправят, даже если очень захотят. А те, кто ростом велик, о закхеевом искуплении лишь помечтают. Легко ему было: раздай пол имения, а кого обидел — заплати сторицею, и спасен! Ну, как бы…

А вот мы в реальности — что можем? Разве что «Госпожу Дома» подменить?.. Тут император горько усмехнулся. Операция по замене копии иконы на настоящую прошла для всех, кроме посвященных, незаметно. Московиты быстро согласились на обмен: им ведь, в общем, все равно, да и папская копия иконы очень высокого качества. В придачу, конечно, они получили еще два древних образа: Григория Паламу и Распятие. Ходоровский был даже настолько любезен, что не стал иронизировать над цареградскими суевериями, не только вслух — он достаточно хорошо воспитан, — но даже и внутренне: Константин это почувствовал при разговоре. Понял, видно, президент: здесь что-то такое, что он оценить не может, но что важно на другом берегу Понта.

— Ну, что делать, терпите, дорогие мои, мне поздно меняться, — проговорил император, глядя на семейную фотографию на стене. — Лучше отнестись философски… ко мне, как… редкому подвиду мужа и отца… А все эти… тайные муки сложно объяснить, да и неинтересны они. И вести себя хоть немножко иначе тоже сложно. Хотя я постараюсь!

Евдокия… улыбается на соседней фотографии. Тут она еще совсем девочка… Как давно это было! Да и то, что случилось в прошлом году, уже тоже кажется нереальным: Киннам, портрет, бунт… Киннам женился и, видимо, счастлив, а Евдокия… похоже, поставила перед собой новую загадку. Ученый египтолог с длинной, почти безобразной головой и страшно высоким лбом… Кажется его привел Кавасила? Ну, понятно, сам по себе этот мрачный тип ни за что бы не дерзнул здесь появиться… Но, кажется, Евдокия им заинтересовалась. Во всяком случае, обложилась книгами о Египте и уже несколько раз цитировала афористические высказывания нового знакомого. Пусть. Кому-то дано обновлять свою юность в новой дружбе, новых увлечениях. А кому-то вот — совсем не дано.

«Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,
Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,
Тяжбы лучше вести и движения неба искусней
Вычислят иль назовут восходящие звезды, — не спорю:
Римлянин! Ты научись народами править державно —
В этом искусство твое! — налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною надменных!»

…Катерина! Император морщится от нахлынувшей боли.

Дочь пришла вечером на галерею, где он отдыхал, любуясь черным небом и дальними огнями. Заговорила в темноте — да освещения там и не существовало. Голос ее подрагивал, но в нем была железная уверенность в собственной правоте — его, Константинова уверенность, он сразу ее узнал.

— Папа… Прости, у меня серьезный разговор. Прямо сейчас… Я очень рада твоей победе, поверь! Но я должна тебе сказать, что уезжаю… Перевожусь на заочное, еду в Рим. Поживу там, там и работа есть для меня. Я… я не могу больше здесь. Я знаю, что тебя не мучают призраки… Они мучают меня. Люди смотрят на меня и думают, что вот дочь человека, который спокойно отдал приказ убить… или не спокойно… Прости, папа… наверное тебе тоже было нелегко, но это никому не объяснишь и, главное, никто так не считает… Все думают, что…

— Все? — впервые подал голос император, и голос его прозвучал беспомощно в открытой галерее — вероятно потому, что сразу же уходил в весенний парк, не отражаясь от гулких сводов, не преображаясь в усилителях.

— Ну… многие… — Катерина чуть смутилась. — Многие говорят, что оправдание новеллой Льва, оно… циничное.

— Доченька, это глупость, и ты сама это чувствуешь. Но я, тем не менее, понимаю тебя и уважаю твой выбор. Это, наверное, первый взрослый выбор в твоей жизни… потому что он связан с реальной борьбой, с противодействием… родителей. Только родители в данном случае дают тебе отсрочку — ты ведь уже говорила с мамой, да? Езжай. Поживи сама по себе… Но я очень надеюсь, что скоро увижу тебя вновь!

— Спасибо, папа…

Катерина хлюпнула носом, и Константин почувствовал, что она сейчас рванется к нему, упадет на шею и отъезд станет невозможен. Был бы это правильный исход? И да, и нет — во всяком случае, чувствуя борение дочери, отец добавил быстро и довольно сухо:

— Но ты ведь понимаешь, что это действительно лишь отсрочка, испытательный срок, что я… даже если ты очень попросишь… не смогу оставить тебя в чужом городе без отеческого попечения и… надзора!

Погасла. Не побежит. Это хорошо, правильно! Надо отвечать за свои слова.

— Да папа, — отвечает она тоже сухо. — Я понимаю. Но я хотела бы, чтобы это… попечение не было слишком явным, если можно.

— Разумеется. Впрочем, это тоже зависит от тебя: один-единственный намек на скандальную сенсацию, первая зацепка для желтой прессы — и все, ты уже ни жить спокойно не сможешь, ни работать. Не дадут…

Интересно, что бы он сказал, если б Катерина попросилась не в Рим, а куда-нибудь на край света, кормить голодных детей? Даже думать страшно… Но какая она еще маленькая, ничего не понимает! А поймет ли? Когда? Лет через двадцать?..

…На императора накатывается внутренний спазм, он чувствует удушье. Прочь отсюда! Сотрясаясь от кашля, он быстро встает, отключает электроприборы, запирает дверь и направляется в сторону выхода. Про себя отмечает: «Что-то еле плетусь…» — но старенькие датчики движения все равно не успевают за ним, вспыхивающие лампочки освещают только спину уходящего в темноту человека.

Скорее из подземелья, наверх, наверх! Один коридор, другой, лестница. Вот и выход. Еще один коридор и лифт — свершилось, Константин в башне обсерватории, на предпоследнем этаже, где широкие окна. Кажется, что воздуха здесь гораздо больше.

Город освещен ярко и равномерно, не то, что в те страшные дни. Громадная вытянутая чаша Ипподрома в желтой подсветке. Император вглядывается в ее очертание и там как будто снова зажигается яркий день, опять слышны крики и грохот — а в ушах его звенит, тем временем, и голова словно набата ватой. Константин вспоминает кадры хроники, просмотренные с утра. Он заметил тогда на трибуне Омера с Мари и каким-то бородачом — кажется, он его где-то уже видел. Молодые люди сияли, а больше всех, похоже, был доволен толстый Омер. Вот Мари наклоняется и шепчет что-то соседу — но камеры уже показывает другие лица… Веселые, возбужденные! Вот прыгают на трибуне барышни в цветных балахонах — скандально известные «Экзегерси Гатес». Вот всклокоченный крановщик из той кошмарной ночи — в красной клетчатой рубашке, с пухлой зеленоволосой девицей…

Императору вдруг показалось, что бесконечная лента с портретами самых близких людей проматывается перед его глазами. Омер, Евдокия, Кесарий, Катерина, Анна… Даже этот смешной Сергий умудрился затесаться… Ему, конечно, следовала, как и остальным участникам противостояния, крупная денежная награда, но он прислал витиеватое письмо с извинениями и отказом, мотивируя все тем, что если бы не железная рука Фортуны в лице раба Божия Ефимия, грош бы была цена его руководству…

Промелькнул Джорджо с Моникой, опять Евдокия с Кесарием в ложе, отец и дед — почему-то тоже на трибунах, с эскимо на палочках, веселые и молодые… Подъемный кран и гром среди ясного неба… Ах, это все же лихорадка!

Чего не мог слышать император, это разговора, произошедшего на трибуне у Омера со Стратигопулосом во время церемонии всеобщего награждения. Сергий сидел рядом с основателем «Мега-Никса» и, на правах приглашенного на свадьбу Мари и Фомы дружки, расхваливал грузинских женщин. Однако же, по ходу дела отставник уловил — а слух у него был звериный — слова, которые Амиридис чуть слышно прошептан на ухо невесте:

— Между прочим, его тоже хотели наградить, да он застеснялся…

Прервав свой панегирик, Стратигопулос воскликнул во всеуслышание:

— Да, кстати! мне накануне прислали в подарок ящик такого виски, о котором вы и не слыхивали! Так что приглашаю, прошу его со мной распечатать…

…Рассматривая воображаемую картину, больной Константин дошел до максимального увеличения мысленной оптики, даже разглядел царапину на мраморе древней плиты, на которой сидел какой-то оборванец в синей жилетке и с дудкой, — и тут вдруг закрыл глаза, стряхнул наваждение.

— Брр, вот так вирус! Надышался тлетворными испарениями ипподрома…

На самом же деле перед Константином простирался громадный и спокойный ночной мир, слегка освещенный луной и разграфленный цепочками огней. Холмы Фракии справа и холмы Вифинии слева, потертое зеркало Пропонтиды, Принцевы — и там, еще дальше, даже если ничего и не видно, даже если там, на горизонте всего лишь иллюзия, всего лишь отблеск огней Константинополя, то все равно можно представить себе: Дардановы владения, Троя, Эней… Стоит повнимательнее вглядеться в темноту, как она начнет понемногу кружиться — и кружится все быстрее, быстрее…

Вспомнились детские мечты: маленький Кости мчался из Фракии на выручку тевкрам, плыл из Авлиды под стены Трои, бежал с немощным старцем на плечах, бежал, как в огромном цирке, по всему Средиземноморью, отталкиваясь одной ногой то от Крита, то от африканского берега, добегал до Италии, там вырастал в целый Рим, с которым успевал возмужать и закоснеть в обжорстве и пороках, — и потом вновь, очертя голову, огибал спину, возвращался сюда, во Фракию, чтобы основать Рим новый и навеки отпечатать на нем свое имя…

— Гром и молния, не пойти ли мне просто принять таблетку? — воскликнул император. — Похоже, все эти растительные отвары рассчитаны на менее издерганный организм, не действует на меня вся эта… алхимия!

Он внимательнее посмотрел еще раз на Город: нет, что-то в нем изменилось! Алхимия подействовала, и виден результат. Война заброшена куда-то в Колхиду и еще дальше, в неизведанные местности, прометеевы бездны, где ее скоро догонят и раздавят. А здесь, на семи холмах — София… золотая цепь… Око Вселенной, весенний ветер…

Где-то внутри уже забилось, зашевелилось знакомое, слова складываются в сочетания, те — во фразы — успеет ли он записать?

Но все оборвал звонок, это жена:

— Ты жив там?! Как ты себя чувствуешь?

— Жив, жив, скоро приду.

Император спрятал телефон, усмехнулся, и побрел в сторону лифта.


оглавление —————

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Схолия